Марка (кое-что экзотическое в совсем не экзотическом месте и времени)

дачка, лето
Когда она была маленькой, все собирали марки, значки, самолетики и мечтали стать космонавтами. Не мечтала она стать космонавткой, только летчицей. На качелях летала, вестибулярный аппарат развивала. А иногда вставала на ножки на бренную землю и приговаривала: - Тили-тили тесто, жених и невеста. Или: - Ловись, рыбка, большая и маленькая. Или: - Дождик – дождик, пуще, будет травка гуще. Короче, собирала абракадабру всякую. И марки. Из любви к искусству. Однажды бродила по Эрмитажу и на выставку развратных скульптур попала. Роденовские модели изгибали тела в страстной муке, и Дашка полюбила святое искусство. Эрмитажа всегда под ногами не было – пришлось собирать марки. Смотрела на них – Рубенсовских матрон, изысканных крестьянок Венецианова, загадочную Лопухину – и от загадок таяла. Но однажды испугалась. По-настоящему. Книжка была старая, с оторванной обложкой, безымянная, но с библиотечным штампом на драном запястье. Дашка не прочитала ее. Она уткнулась курносым носом в семнадцатую страницу и испугалась: между страниц прилипла, тихо щурясь, щербатая монгольская маска. Боевой раскрас ее был чуден, нелеп и страшен, страшен и чуден опять. И смеялся. Марка смеялась своим щербатым ртом и выглядела очень дорого, прямо скажем. Дашка опять обрадовалась и опять испугалась…. Бабочка порхала вопреки турбулентности. При просмотре кадр не сфокусировал турбулентность. Плохо выглядела бабочка. А марка встала перед глазами, как живая. Да вот он, монгол, собственной персоной: нос приплюснут, глаза с прищуром навыкате, рот в щербинку. Надоело кульбиты выделывать, огни зажигать и народ пугать оголтелый – и спокойно щурится, над бабочкой потешаясь… - Ты ешь бутерброды – очень вкусные. - Ты же знаешь, я не люблю жир! - Где жир, какой жир? Посмотри, я ведь все убрала! - Хорошо, я съем. Не ест. Ссоримся. Он должен полюбить мои бутерброды. Я не должна лезть в его дела. Баш на баш. Мы квиты. Махнем не глядя! Полюбить или умереть? Вот в чем вопрос…. Промедление смерти подобно! - Ну ты факир… Дашка пришла к подружке вымыть голову (обычная история – в половине города нет воды летом, вот здесь есть, а через дорогу – уже нет…), моментально помыла и одномоментно высохла, вот Лилька и смеется: - Ну ты факир… Факир явится в полночь. Распахнуть окно в дождь. Поскорее, пошире; шире, шире, к озону поближе! Словно душу - хрясть – распахнуло молнией! Вот и солнце провисло из тучи. И гроза отлетела. И сердце. Дом раскрыл свои веки-ставни. Ладный сайдинг совсем просиял. Кудрявится листва яблонь, а лук изготовил к борьбе пики. На колышке в левом рядке помидоров одиноко поник колпак: шутовская кисточка слиплась, как хвост мокрой кошки (хорошо хоть, не как голый – крысиный). - Ой, девочки, красота-то какая! – Заринка прошлась между грядками, лукаво улыбаясь и поглаживая некоторую зелень так, будто сия красота принадлежит исключительно ей, и – смотри, не смотри, - все равно, не поймешь ты «мою» красоту. И зачем приглашала взглянуть? Да больше никто и не торопился смотреть, гладить, владеть. Камин жужжал так уютненько, взрывы грома забылись, и никак не хотелось себя отнимать от царского дивана и огня. Боря все шевелил угольки, искры сыпались с новой силой, и отсветы пламени делали его некрасивое лицо в очках похожим на шлем с закрытым забралом. - Рыцарь! Ну принесите мне что-нибудь тепленькое! – голос Зарины капризно мягчел, кокетничал и раздражал. Колпак был виден с террасы. И жалок по-настоящему. Дождь опять припустил, Заринка втиснулась между Ирками на царский диван и завела: - Ой, мороз, моро-оз… Нету мороза. Но как дружненько подхватили! Ох и славно отрываться в незамысловатости! Слаженно, вдохновенно, с душо-ой! Как-то незаметно от совсем русского перешли к восточной экзотике: спели, а потом и сплясали hava nagile . Исаак Ханааныч остался доволен. Дашке и весело было, и скребливо: где-то сейчас ее милый? Дорога успокаивает и тревожит одновременно: вьется незамысловато, все пряменько, пару часов можно ни о чем не думать, а потом… Зачем мне ее друзья? Ее компания? Училки занудные, какие-то мужики? Баня. Да на черта мне баня не моя? Вылезу из нее, весь в пятнах, распаренный, страшный. Смотрите, подруженьки, оценивайте… Зачем еду? Ну, посижу, посмотрю, на луну повою, раз ей хочется волка воспитать… Сияла ночь. Луной был полон сад… Когда звезды погасли, луна воссияла на небосводе. Огромная лампада не чадила, не отбрасывала теней, но и не лишала покровов предметы. Дом, еще недавно сверкавший промытым цветом беж, исчез, растворился в темноте. Сад шумел, изредка напоминая о себе. Да что вообще есть на свете? Тихий шум и полная луна. В открытом окне изредка – всхрап Зарины: наша восточная красавица мигом уходит в отруб и никогда не смущается своего мужественного храпа. После баньки она блаженно спит на втором этаже, сообщая окрестностям, что они не одни. А банька…Чудо чудное - диво дивное! Светлое дерево дышит лесом, нездешним морем и чистотой. Простору – на десятерых! Жару – каждому свой утолить! На террасе чуть теплится неспешный разговор: байки, анекдоты, любимая работа, «за жизнь» - все в полусне, но смачный смех впрыскивается, как снег среди лета. - Я с ним в лифт-то села, - Иринка вспоминает студенческую юность, - и тут только сообразила, что с негром осталась один на один в маленькой комнатке. А ну как он сейчас «стоп» нажмет и…Партия не простит! И тут вспомнила: мы в студенческой столовой все время посуду тибрили, я в тот раз вилку алюминиевую скоммуниздила. Негр такой здоровый попался, улыбается огромными губищами, а зубы белые-белые: - What is your name? - говорит. А я ему: - Вилка! – и вилку нацеливаю.… Вот так и удалось сохранить идеологическую невинность… - Еще случай про невинность, - вторая Иринка вступает. – Помните, как в хрущобах разные вещи приходилось пристраивать, чтобы пространство сэкономить? Так вот, у нас складной стол жил под диваном, и, чтобы его достать, под диван не просто надо было залезть, а еще и ножки ему немного раздвинуть, а то стол не вылезет из-под дивана-то. Пришли как-то к нам друзья, Димыч с женой, я Димыча прошу: - Достань нам, пожалуйста, стол из-под дивана. А Димыч мужик крепкий, каждая нога – по бревну; наклонился он, раскорячил слоновьи конечности, но стол не может вытащить. Я увидела и говорю: - Ты раздвинь ножки-то! Димыч медленно поворачивается ко мне, не разгибаясь… - Я говорю, ты ножки-то раздвинь! Димыч каменеет. Пока он поднимается, я понимаю: ща-ас он мне за ножки как влепит… - Я говорю, ты ножки-то у дивана раздвинь! Димыч просиял и достал-таки столик. Рассказ давно уже тонет в бешеном хохоте. Колоритного Димыча нисколько не жаль. Все торопятся нахохотаться про запас, на последующую суровую жизнь. Только Иван Иваныч несколько угрюм, да женушка его боится потревожить свою отреставрированную недавней пластикой мордашку. Да что с них возьмешь - чужаки, не нашего поля ягоды. Один из главных торгашей города – и простой учитель: разве сытый голодного уразумеет? Хорошо, что мало вспоминается работа. Соловьи, луна выключили школьное сознание. И полотенца. (Ненадолго). Полотенца лежат у всех на виду аккуратной стопочкой роскоши на столике у дивана. - Ну что, девчонки, а в баню-то с нами – слабо? Все боитесь потерять невинность? – проснулся Иван Иваныч. Жена и бровью не шевельнула – опять жаль пластику? - Девочки… - Иришка №1, мать-командирша, ласково щурясь на Ивана Иваныча, делает едва заметное движение плечиком, и девочки мигом ее понимают, - покажем, на что способны? Подскочили – отпустил царский диван, почуяв нешуточность намерений, - расхватали полотенца, и стайкой – в предбанник, показывать некоторым, почем нынче невинность. Мужики за столом запереглядывались. Притихли. А девушки уже – вот они: ляжки и бедрышки открыли, плечики обнажили, ну, полотенцами пока кое-что скрыли. - Иван Иваныч, вы с нами? – и полотенчиками призывно елозят. - Что? Без меня? – в директоре ретивое взыграло. – Я тоже проверю, на что вы способны! А Иван Иваныч и рад-радешенек, ретировался по-быстрому, домой спать отчалил. …Девчонки вошли с директором в предбанник и преспокойно откинули полотешки. Разулыбался голубчик, на все те же ляжки и… купальники любуясь: - Ну, девчонки, ну, вы даете, а я уж совсем было собрался честь потерять… - Ничего, Максим Ильич, мы вам ее пока сохраним! И ведь ни одной бретельки не вылезло из-под полотешек невовремя! Или с пьяных глаз не заметили? Филигранно умеют все же работать учительницы. Славно в баньке, с лесом рядом, в ожидании любимого. Преешь на полке, забот никаких, кроме истинных: прогреться, разомлеть, оттаять. От работы одни казусы оставить. Такие вот: … Иркин палец демонстрировал один джоуль в единицу времени. Средний палец, гордо задранный вверх. Остальные пальцы просто сжимали - мизинец и безымянный – ручку, а указательный и большой – мел. Среднему досталось гордо торчать, и Иринка им яростно потрясала, втолковывая непутевым деткам сложное физическое понятие. Детки почему-то валились на парты и под парты, и Иринка опять и опять пускала в действие палец. Пока не посмотрела на него со стороны. Тогда свернула объяснение… - А я однажды, представляете, - Дашка вернулась к школьной тематике, когда уже испариной по пятому разу покрываться стала, - на уроке пишу следом за детьми на доске обобщение по теме « «Евгений Онегин» как энциклопедия русской жизни». Ну там, что сумел рассказать поэт про современников: как жили, в альбомы писали, учились.… Записываю кратко: «Учеба». И… благополучно пропускаю на доске вторую букву. Молчание. Языковое чутье у всех разное. Требуется время, чтобы вообразить «учебу» без второй буквы. Вообразили. Прыснули, испарина разлетелась по углам просторной баньки. И от души опять затянули «Ой, мороз – моро-оз…». Оговорки по Фрейду… Песни по-русски… Когда из баньки выплыли, во дворе играл с огнем факир. Факир явился в полночь, как и следовало ожидать. Ноль-ноль, ноль-ноль – начался отсчет новой эры на электронных часах. Черный плащ сиял пожаром. Уголья таяли на лету. Плащ взлетал и реял на высоте, будто его вздули для съемки вентилятором. Что там, под плащом? Кто: палач? спаситель? Полюбить или умереть? …Если она меня сейчас не встретит… Куда я еду, идиот? Ага, надо думать, вон огнями светится то, что нужно. Домик новешенький, шикарный, все, как она описывала. Гребаный шик… Угольки летели из мангала – Исаак Ханааныч торопился попотчевать милых девушек шашлыками. Пряный запах слился с одуряющим ароматом цветов табака. Соловьи торопили утро, заставляя бледнеть луну. Иришка любовалась на нее и жалела о потерянной яркости. А Дашка ненавидела полную красавицу и подпела соловьям. - Дашка, ну хватит пищать! - А поквакать можно? - Давай, поквакай. Мы тебя сейчас в бочку посадим, поближе к лягушкам. - Засмолите и в море синее скинете? - Законопатим точно, чтоб не пищала. - У любви, как у пташки, крылья, Ее нельзя никак поймать… - заголосила поперек Дашка. И стало ей легче. - Вот скажите: почему мне девушки пятнадцатилетние нравятся, а не взрослые женщины? - Милый мой, в твоем возрасте взрослые женщины должны казаться просто старухами. Слава богу, что тебе нравятся ровесницы, а не старухи. - А если меня мужчины интересуют, ну, парни там… - Подростку в твоем возрасте естественно засматриваться на весь мир, сравнивать, оценивать (чуть не сказала «идентифицировать себя»), определять свое место. Так что смотри, не бойся! Из-за плеча Кирилла, бледного, словно раненного, мальчика, выглянул Пьеро. Грустно наклонил голову. Колпак поник. Кисточка смялась, как отравленная. Глаза от влаги потемнели: -Утешай, утешай, а мальчик-то все равно болен… - шепчут. Много больных мальчиков и девочек в летнем социальном лагере: Димка дыру вертит, акробатически выделываясь, а его даже массажем мять нельзя – проблемы с позвонками; Кирилл не может идентифицировать себя, а ему пятнадцать; Леночка – даунятка, добрая и милая, а братья-близнецы Крюковы, дожив до четырнадцати лет, как она, раскрывают туповато рот и издеваются над ней. У них ЗПР и агрессивность, которая никого не тревожит, но они любят детсадовские песни. А интеллектуальный Кирилл твердит о своей агрессивности: его достал абсолютно молчащий Леша, маленький тихий мальчик, написавший для Дашки крупно свое имя и номер телефона. Еще здесь есть Денис, первоклассник. У него восточно-азиатская внешность, он все время рисует взрывы домов и нефтепроводов и мечтает взорвать больницу, которая его лечит. Вчера Дашку порадовала родная школа. В ней был выпускной. Мишка Ларин наконец побрил и помыл шею и вполне соответствовал своему белому костюму. Его мама кормила всех шикарным салатом из экзотики морепродуктов. Отец Ивана для любимых учителей ковшами разливал шикарный же армянский коньяк. Ольга и Лизка, две любимых стервочки-выпускницы, любовались собой в бальных нарядах и забыли посмотреть косо на Дашку. Короче, благостное настроение совсем было ее посетило. Лучше б она не входила в учительскую! Темнота разбилась на пороге, и… Хозяевами здесь были тараканы. Они посыпались сверху, когда Дашка врубила свет, но не исчезли. Пока она давила тех, что были на полу, сверху падали новые. А целые полки непоколебимо прилипли к стене. Даже свет их не напугал – братство, что ли, помогало и ощущение родного плеча, количества плеч? Нам бы их стойкость – подумала бы Дашка, если б не визжала… Тараканы перебили тяжелый взгляд Пьеро. Полюбить или умереть? Я выбираю жизнь! Любимый мой! Я жду тебя! Ты попаришься в чудной баньке, посмотришь на моих подруг, позавидуешь юбиляру… Как они неслись! Лихо пролетали мимо других – ветер свистел, обтекая машину, смывая шелуху дня. Шоссе блестело. Промытое недавним дождем и непросохшее, ослепляло, сияя солнцем. И грянули они песню. Два дурачка: весело, бодливо – кто ярче? – затянули мотив, один за другим. Дрожь голоса на кочках – естественный аккомпанемент. Никакого безумия. Нелепость? Как всегда. Споемся, друзья? Шоссе блестело. Промытое недавним дождем и непросохшее, ослепляло, сияя солнцем. Два солнца – это не весело, а страшно. Скорее бы ночь! Но там луна… Теплая, тяжелая и ласковая ладонь легла между ног, и душа встрепенулась. Судьба моя, ты между ног! Ехала Дашка рядом со своим милым вдоль обочины, напрямик к его сердцу, с его коленом рядом. Мое тело принадлежит тебе, твое тело принадлежит мне. А душа уже взлетела вроде… Огни трейлера налетели на слепящем под утро шоссе, слились с солнцем, влепились наотмашь. Руль вильнул… Факир лежал. Затылком кровь текла горбато. Плащ потускнел. Угли в пыли погасли. Марка сгорела. Бабочка сфокусировалась. И улетела.Медаль
Тэги: Россия ,
0 голосов | Комментарии Оставить комментарий
Irma аватар
Irma (Ср, 10.10.2007 - 14:57)
:( :( :( :( грущу....
Ольга Ли аватар
Ольга Ли (Вс, 14.10.2007 - 05:36)
Irma, Natalьka, спасибо за сочувствие! Я у вас тут на новенького - не сразу поняла, что еще и пообщаться можно, спасибо!
Irma аватар
Irma (Вс, 14.10.2007 - 12:32)
:D :D
Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
X
Укажите Ваше имя на сайте TourBlogger.ru
Укажите пароль, соответствующий вашему имени пользователя.
Загрузка...