«О том, как я довёл до белого каления кипрского капитана»

Кипр, Июнь
I. Введение в жизнь. Хочу перед лицом смерти, братья и сёстры, покаяться перед Вами в одном очень редком грехе, почти и не свойственном русскому человеку. А именно в доведении до белого каления кипрского капитана. Почему я решил избрать вас, а не священника, в исповедальники? Да потому что не каждый ещё батюшка поймёт, в чем тут загвоздка. А вы – умные, проницательные, вы всё поймёте. Я уверен, что ни перед одним батюшкой на свете (от патриархов до сельских уединенцев, неизвестно чем и как питающихся) не вставал на колени плачущий грешник, не бил себя в грудь и не стенал: «Прости, Господи, в таком невероятном грехе, как доведение до белого каления кипрского капитана!» Случилось это в недавние ещё времена, при моей жизни, когда я ещё был жив, т.к. вполне возможно, что когда вы будете читать эти строчки, меня уже подорвут взрывники. Так вот, когда я был жив ещё (а это совсем малая кроха времени, отъеденная червячком с груши времени), любил я познание Земли посредством различных поездок и путешествий. Частенько залазил я на корабли и отправлялся, куда глаза глядят (конечно, я спал в трюме, укрытый канатами, а за меня глядели капитаны, и только ночами я выходил на палубу и шатался, яко фиолетовый призрак бездны). Мало я заботился о штампелях, визах, бумажках, частенько пинок таможенного смотрителя в чужеземной стране становился для меня приглашением в роскошное путешествие по континенту. Денежные вопросы также меня почти не беспокоили, т.к. в многочисленных широтах я привык вольно заходить в банановые и финиковые рощицы, в оазисы, стоящие без присмотра, почти брошенные, растущие сами по себе, приветливые туземцы всегда мне указывали водоёмы, источники, пресные колодцы, а как-то раз на подступах к Синаю в пять утра я напился из каменной пустынной чаши утренней росой. Мирные полицейские, сидящие на важнейших точках планеты, пытались заговаривать со мной и каждый раз понимали, что легче взывать к истукану. От наших бесед толку всегда выходило мало, ленивое шевеление их мысли было покойно, словно чёточное перебирание. Их варианты я знал без языка: заметить – не заметить – улыбнуться – нахмуриться – козырнуть – или пугающе гаркнуть – поманить пальцем или резиновой палицей – надменно смотреть или просто. Часто зевали мне и в лицо, думая, что я безмысленен, словно муха, а то и в зубах ковырялись прямо при мне. Международная дипломатия всегда как-то меня сторонилась, представительный этикет всегда при мне чесался или сморкался даже. Но и я относился к ним с дремучим равнодушием: стоят же полосатые придорожные шлагбаумы, а им чего не стоять? Часто я проходил, не глядя в их сторону, но если мы сходились – это выглядело, как встреча двух миров или двух цивилизаций – каменный век и бронзовый – простодушный земледелец набрёл на воинственного горца. Стоит горец на посту неподвижно день-два, треуголку его взора пересекают утки, муравьи, волки-кайоты, зайцы, а вот и скучный чудак пересёк лучи этого взора: заметить бы, да лень! Каждый раз, когда я приближался к более-менее святым местам, я чувствовал их, как магнит, который начинал ёрзать от непреодолимой тяги притяжения. Порой я не понимал, в чём дело (ведь я бродил по пустыням без путеводителя), но острое жжение охватывало мне то место в горле, которым курильщик обоняет тёплый табак. А я не курильщик – и этот нерв в горле настроен у меня на ладан, даже если когда он выкуривался в древности, в пятом или шестом веке. Всё равно в камнях поселялся этот запах древней смолы, и я чувствовал особенное каждение от святых камней, даже если микроны ладанных частиц исходили от солнечного нагрева. Хотя места эти более нагреты до самой опалённости, испепелены до самого чёрного угля, по причине сражений с лукавыми! И вот сел я как-то раз летом на кипрский корабль «Саломия Лайн», плывущий от Лимассола до Хайфы. Я взобрался на борт судна по самому дешёвому пассажирскому билету – что-то долларов за 150. Я фрахтовал судно для своих церковных дел ещё в прибрежной английской конторе на три дня со всеми его потрохами: экскурсиями, экипажем, выездами. Нет, я не прокрался, яко крыса, а взошёл на борт, как король. Даже мальчик-негр тащил за мной чемодан – это я матросика одного попросил по немощи нести мою сумку, чтобы точно почувствовать себя эрц-принцем, тайно путешествующим инкогнито. Повторюсь, что сей прекрасный туристический пакет, до отказа набитый удовольствиями сказочных восточных нег, продало мне одно из многочисленных английских туристических агентств, которые в изобилии рассыпаны по всему побережью Кипра, с южной стороны острова, обращенной к Египту. Плыл я в нижней каюте без окон, у самого остова стального днища, ушедшего на глубину метров на сорок. Лёжа на верхней койке с бортиками, я чувствовал себя ровно утопленником, затащенным в морскую пучину. Конечно, ещё было чем дышать, ещё сердце ровно стукало клапанами, но я всё равно чувствовал себя совсем погребенным в слоях донного ила. И ни один звук жизни не доходил до меня. Только прислушавшись, можно было почувствовать ход ледяных глубинных рыб с выпученными глазами и заброшенными перед пастью мерцающими удильниками, можно было почувствовать ток чёрных вод, ощутить присоски щупалец тёмных кальмаров, почти слившихся с чернотой бездны, в преизбытке можно было узнать одиночество и немоту капитана Немо. Я так и поступал: я вскакивал со своей кроватки и заложив сплетённо обе руки, становился перед глухой корабельной перегородкой. Я чувствовал себя профессором Аронаксом, смотрящим в иллюминатор на жизнь океана. И хотя в каюте моей не было ни одного, даже самого миниатюрного, величиной с кнопочку, оконца – всё равно я провидел душой жизнь бездны, которая безвидно протекала в трёх пальцах от меня сразу же там, за глухой перегородкой. Меня даже постигла безумная мысль – а что если взять маленький наждачный напильник и пропилить оконце туда, в тот мир? Посмотреть на рыбок, а потом залепить незаметно оконце, чтобы капитан не заподозрил никакой течи. А даже если течь и образуется – ну что ж, меня переведут в другую каюту, старую скорее всего закроют до самого входа судна в док, и лишь только табличка на дверях каюты «Пока не входить!» запечатает пустынную жизнь тех двух квадратных метров, в которые я и был заточен по собственной воле. Где-то здесь неподалёку ходил капитан киприот. Он пока ещё не знал, какой пассажир ему достался по его лихой безалаберной судьбе. Но я то его шаги чувствовал! Он ходил по капитанской рубке прямо надо мною, правда этажей на пять повыше. Он вёл уверенным курсом прямо на восток своё нечищенное судно, обросшее моллюсками, и он так же, как и я, был полон самых радужных надежд о прибытии в восточный порт. Планы его были несомненно попроще моих – ну что может взбрести в капитанскую голову? Ну, пришвартоваться, ну выставить ночную вахту, ну там проследить за солёностью супа в угарной кастрюле кока. Ну, даже если более мощные стремления живут в его голове, как возвращение к семье, обнимание жены, ласкание чад, осыпание их заработанными деньгами и наградами за терпение – ну и что из того? Капитан он и есть капитан, создание приземлённое. Хотя… счастливец затем напьётся германским пивом, пролистает газету, поглазеет на кастрированные кипрские новости… всё же и он имеет полное право жить, как ему нравится. Не буду лезть в его жизнь! Один раз я даже услышал его вечерний голос. Это он прокричал на греческом языке - «Отдать швартовы!» Значит, судно тронулось. Я совершенный мальчишка в душе. В минуту, когда судно отчалило, я вмиг взлетел на палубу. Ещё бы, такой трогательный момент – отход судна в кругосветное путешествие. Да, это нельзя пропустить! В такие моменты хорошо вскарабкиваться на грот-мачту в смотровую бочку, и сперва оглядываться на берег, смотреть, как дамы и дети подкидывают кружевные чубчики, т.е. чепцы, как торжественно палят береговые пушки, отдавая честь кораблю, а затем уже заворачиваться в бочке на полные 180 градусов и вглядываться в даль, не показалась ли там неведомая земля! Таким образом, в мальчишеском порыве я отправился бродить по кораблю. Век, конечно, был уже не тот. Ни тебе ни канатов, ни бочек смотровых, ни неведомых земель, всё строго по циркулю рассчитано, и к утру, без твоего участия, только то и должно было бестрепетное судно пришвартоваться к причальному молу Хайфы Галилейской. Хотя как посмотреть! Хайфа! О Хайфа! Да здравствует Хайфа! О сколько чудных надежд сбудется, сколько приключений встретит тебя в самом загадочном порту на Земле – Хайфе Галилейской! Шмыгая по палубе, вскорости я обратил внимание на то, что публика подобралась трудовая и милая сердцу моему. Богобоязненные хлопотливые киприоты, кажется, выплыли целыми семьями в паломничество, их сердца бились, как и моё, ожиданием встречи с великой землей. Да, по той земле ступали ноги Христа, Бога моего! А что может быть лучше, чем ходить по такой земле? Пройдясь по палубе, я не нашёл на корабле ни одного русского человека. Киприоты говорили с греческим непонятным мне воркованием, ни единого слова по-ихнему я не понимал. Язык жестов не вызвал во мне любопытства, так как эта природная пантомима напоминала мне будни табора в тот шумный час, когда повозки сдвигаются в круг и в центре круга воспламеняется костёр, огромный, как в пионерском лагере. И не увидел я в мелкой суете вокруг жестов больших, крупных, как, например, жесты Ермака или хотя бы Шварцнегера, отражающего атаку киборгов. Я всё размышлял о капитане. Несчастный, когда величественно прокричал «Отдать швартовы!», ещё не знал, с каким пассажиром его свела нелёгкая билетная лотерея. А если бы понимал, то непременно бы отрёкся от ошибочного возгласа! Прокричал бы, торопясь: «Ну его, к шутам! Принять обратно, эти швартовы! Заматывайте, ребята, канат покрепче! К стапелю, канат, к стапелю! Всё равно – рейс отменяется! Стоим на месте!… Покуда он нас не покинет…»… Но дело сделано. Ошибочное указание исполнено. И корабль медленно отчалил искать приключений на свою задницу. Я эти «швартовые» лично никогда не видел. Вероятнее всего - это канат, который не даёт кораблю уйти, оберегает его от неосторожных поступков. И по мне бы следует дать каждому кораблю (озёрному, речному и морскому) побольше этих швартовых – целый пучок, вётла или снопья швартовых – и постараться редко когда их отпускать! И не отдавать в ненадёжные руки их спасительные концы! Памятуя о том, что общество настоятельно требует разрешения своего недоумения, а именно, пояснения - что там произошло на том неприглядном корабле, обросшем моллюсками? и почему воспалился капитан? остался ли цел и невредим сам исповедальник, чья рука водит по листу? - спешу заверить вас, братья, что всё счастливо закончилось. Правда, по возвращении из того злополучного путешествия мне долго не давал покоя российский МИД, вернее, его Кипрское отделение. Мне несколько раз позвонил в кипрский номер консул, он уговаривал меня направить Ноту протеста на его имя, что дало бы ему возможность придать безобразному случаю со мной широкую огласку. -Сергей, - говорил мне консул. - Ты должен выступить! Мы потому ничего не можем предпринять, что никто никуда не жалуется. Наши люди мирно сносят издевательства за границей. Таких случаев, подобных твоему, очень много. Но никто ничего не пишет, Сергей! Ты успокойся и обязательно направь мне заявление по почте, а я от лица МИД России предъявлю Ноту протеста израильскому правительству. Консул мне, к сожалению, не представился по имени и отчеству. Я сам, пылая горечью, вышел на него. По телефонной книге я определил его номер, позвонил из кемпинга, своего кипрского временного приюта, и обо всём рассказал. Он сперва назвался по должности без имени, а потом лишь цокал языком, наполняясь сопереживанием. - Господин консул, - говорил я ему в трубку телефона (он находился в Фесаллониках, а я сидел в креслице своего номера в местечке Коннас Бей близ Протараса). – Господин консул, вы не представляете, что мне пришлось вынести! Как они надо мной поиздевались! Они наплевали в мою душу, истоптали всю, показали, что они господа в этом мире. А я никто. - Но, Сергий, Сергий, постойте - горячо убеждал меня консул, сидящий в Фесаллониках – Вы не подумайте, Сергий, что мы тут все равнодушны, что нам всё равно. Это не так. Мы знаем о ваших страданиях, вернее, о том отношении к нашим гражданам, которое случается во многих странах! Но поймите, ведь нам же никто никогда ничего не пишет. Все молчат, носят в себе это унижение и издевательство. А как мы можем без заявления чего-либо предпринять? - Но, уважаемый консул,- продолжал я. – Вы не думайте, что я ожесточился. Понять израильские власти можно. Они озверели от своей войны. Они там, похоже, всех подозревают, не только меня одного… Но я не могу понять, чего этот то, кипрский капитан, он то чего на меня взъелся? Ведь видит же, что русский человек в страдании! Он то чего ещё меня чуть было не побил? Мой разговор с консулом происходил ещё минут пять, пока не зашёл в тупик. Я ему пообещал, что письменно направлю свою жалобу в консульское отделение. И в то же время я понимал, что после письма настоящая заварушка только и начнется. Да, я поставлю и себя под удар, и свою семью. Слыша мою беседу по телефону, уже и дети заревели, и жена прижала руки к сердцу… Я хочу досказать свои опасения. Они имеют мощную разведку и находят тех, кто их допекает, в любой точке планеты. Сперва ты попадаешь в их чёрный список, и просто становишься невъездным в их страну. А потом, если ты упорствуешь, тебя убивают, где бы ты ни жил, пусть даже в Москве. Но мне то меньше всего хотелось связываться с жителями той страны. Ведь я же просто ехал себе, как мирный турист! У меня были и путевка, и паспорт, и немного денег. Я вёз добрые намерения в сердце. А оказалось этого мало. В Конос Бее, когда я вернулся из того злополучного путешествия, о котором я и хочу вам рассказать, меня обступили добрые чудесные приветливые немцы. Какими они мне показались русскими, своими! И чего мы с ними когда-то грызлись в брянских болотах? Да я не скрою, что я шалю иногда, но ведь это же от безысходности. А сперва я мирно еду, как самый добропорядочный турист. И в сумке у меня, когда израильская полиция устроила мне обыск на корабле, у меня лежали безвинные вещи – видеокамера, сменное белье, бутылка воды простой, кипрский арбуз, валялись две американских бумажки – всё. Там ничего более не было. Когда я вернулся в Конос Бей, где тихо мирно отдыхала моя семья, я молча прошёлся к шезлонгу на краю бассейна для купания, и лёг в него. Полуголые люди с открытыми бюстами, немцы, прилично глянули на меня – так как в мире не принято пристально рассматривать человека, но когда я всплеснул руками и зарыдал, эти немцы, как родные, обступили меня, и кое-как на ломаном английском я им объяснил, что со мной произошло. Их мой рассказ потряс. Они сказали, что ничего подобного ни с немцем, ни с англичанином произойти не может. Потому что мощь всего их флота, всей армии, всей экономики, ударят по государству, которое осмелится обидеть немца или англичанина. И они сказали мне, что происшедшее со мной есть чистое безумие, «крейзи», что это немыслимо и непотребно, даже непонятно. Здесь мне позвольте, наконец, в сумерках у чернильницы, у своего стола, горько-горько, всласть нарыдаться. Няня, да не стойте же надо мной с фетровой тряпкой! Ну, идите же, няня, дайте мне побыть одному! Что, не видели, как русский поэт плачет, как размазывается чернильная рукопись слезами страданий? Не забывайте при этом, что я без афиширования выполняю обязанности главного внештатного политолога стыка двух тысячетилетий. Когда ваша суета пройдёт и вы чуть-чуть оглянитесь назад и спросите - что же осталось, какие свидетельства, какие оценки - то вы легко увидите, что никаких особенных следов от вашей эпохи не сохранилось, кроме тех скудных наскальных выбоин, которые и оставил на стенах пещерной стоянки ваш верный слуга, внештатный следопыт эпох. Когда путь остаётся позади, то остаётся после него осознание тайной нечестности. К примеру, не раз мне приходилось под видом бродяги внедряться в страну и наблюдать в ней ход движения истории, делая при этом вид, что я ровно ничего не наблюдаю и передвигаюсь, будто без всякого смысла, как бессмысленный песок, который по пустыне тащит буран. Меня так и прозвали в кругах осведомленных и приближенных к кругам истории – Буран, это наш лучший разведчик Буран. Но возвращаюсь к памятному вечеру отплытия из Лимассола. За беднягу капитана, вспоминаю, я принялся сразу же, как только взошёл на судно. Это был уже не тот капитан, какие бывали в старину. Он больше напоминал мне банковского клерка. Он был гладенько выбрит, я же в противоположность ему как раз отращивал пышную бороду. Борода уже волочилась за мной, словно обугленный ватник африканского Деда Мороза. Он был слегка поджарен (совсем легонько), по его нежному загару можно было понять, что всю жизнь он проводит под зонтичным тентом. Я же, наоборот, никогда и в мыслях не прятался под крышу, ни от зноя и ни от вьюги. Капитан носил элегантные брючные штаники с претензией на дамское внимание, я же ох сколь давно уже не придавал никакого значения столь пустым условностям. В любой стране я не снимал с торса свои неизменные тропические бриджи. Иногда жена их штопала, но по большей части они висели на мне, дырчато сквозные, как половая тряпка или случайная набедренная повязка. Помимо штанов капитан ещё носил пиджак «кло», то есть сюртук с всклокоченными набыченными плечами и набитыми густо ватином. Я не знал, зачем ему это было нужно, но наверняка он себе льстил, представляя себя ужасным силачом или даже борцом, какие раньше выезжали из России в Европу для битв на цирковой арене. Я, опять таки в пику капитану, набрасывал на свои плечики кое-какую тельняшку или футболку, хорошо ещё, что стиранную. Грязь я не люблю, раз в два-три дня я её непременно стирал. Одним словом, это был битнюк еще тот: поджарый, стройный, элегантый. В любом случае мне было отрадно понимать, когда он уже накалился и собрался меня потрепать, что тискать в своих кулаках меня будет не грязный бродяга, пахнущий эссенцией, а изящный джентльмен, по европейски подтянутый, корректный и даже, я бы сказал, симпатичный. Всё это я рассказываю задним числом. Я не ходил специально смотреть на капитана, а до поры на глаза он мне не попадался. Это я делюсь впечатлениями уже той стадии, когда он уже, накалившись и пыхтя, как чайник, ринулся в негодовании бить меня, своего пассажира, вернее, разведчика столетий, плывущего посмотреть, что там происходит на белом свете. В тот первый вечер, за час до захода солнца, я пребывал в невероятно радужном настроении. Ещё бы – завтра, менее чем через сутки, меня ожидала встреча со Священной землёй. Я не обратил никакого внимания на закопчённый вид судна, по сравнению с которым наши черноморские лайнеры, например «Одесса Сан», - это настоящие плавающие дворцы. Наши дворцы на воде не перегорожены гадкими палубными отсеками – класс «А», класс «Б», палуба для прогулок, отсек для пассажиров в сидячем положении – о нет, наши лайнеры свободны и не гнетут человека. Они сплошь устелены мягким войлоком, и любой томящийся морской болезнью может залезть в любой закуток нашего лайнера и там свернуться калачиком. Или даже притащить туда свою постель и роскошно устроиться на ночь. Никто его не пнёт, не дёрнет, всяк его обойдёт или деликатно переступит. Всяк вежливо кашлянет, если он там, в биваке, устроился с женщиной. Одним словом, очень хорошо ездить на наших русских кораблях с нашими весёлыми и толковыми капитанами. Но я - разведчик стыка тысячетилетий - и нахожусь на задании, говорил я себе, я должен терпеть всю грязь и вонь планеты. А иначе как же? Порой, думал я, приедет какое-либо знатное или официальное лицо на Святую Землю, усядется в мягкое кресло Мерседеса, и промчат его по холмам, яко дети прокатят болванчика по игрушечным горкам. И ничего такое лицо никогда не заметит и не увидит, кроме отдельных разорванных картинок. Нет, конечно, он увидит своё: блеск ванн и прохладу комнат. Но всё равно он не вдохнёт горячий воздух финиковой рощи, он не услышит ранним утром в зарослях треск просыпающегося попугая, он не кинет свои изнеженные перси в зелёные воды Иордана, он не увидит золотых рыбок в тёмно-зелёном водовороте иорданского омута. Он не насладится свободой, величием и красками планеты Земля. Пока я предавался таким мыслям, я видел, как корабль мой миновал каменный мол с бетонными волнорезами. Там, на молу, сидело несколько рыбаков. Они ловили средиземноморских макрелей и сардин. Так же, как и у нас в России, у них редко клевало, но всё равно они сидели, верные долгу ожидания вечернего клёва. Я помахал им рукой и даже, кажется, послал им воздушный поцелуй. Конечно, громада нашего корабля их на секунду напугала. Словно копчёный крокодил или словно древний Титаник, скребущийся винтами о волны, корабль наш нарушил этот уютный вечерний клёв на припортовом молу, а потом водрузился в горизонт. Морской горизонт, следует заметить, это не наш обычный земной горизонт, очерченный полосками дальних полей или сиреневых туманных лесов. Я однажды сидел на высоченной кипрской горе близ бухты Афродиты и понял, что такое морской горизонт. Когда на него смотришь в три разные стороны с полуострова или мыса, он, понимаете, становится наподобие глобуса и слегка округляется. И чем выше ты сидишь, тем ты более явственно чувствуешь, что ты не просто сидишь на плоском блине или тарелке материка, как думали наши древние невежды, схоласты средневековья, а ты вдруг откровенно понимаешь, что сидишь на вершине именно шара. И что он всё крутится, пытаясь сбросить тебя с вершины вниз, а ты не поддаёшься и цепко уцепляешься ногтями или просто задом (при помощи трения предмета о большую площадь), и что не так то этому шару легко тебя свалить. (продолжение следует)
Тэги: Россия ,
X
Укажите Ваше имя на сайте TourBlogger.ru
Укажите пароль, соответствующий вашему имени пользователя.
Загрузка...