«О том, как я довёл до белого каления кипрского капитана» 3 часть

Кипр, Июнь
Y. Ещё одно отступления от рассказа ради подлечения нервов. Меня много раз просили неистовые читатели: ну, допиши же ты, наконец, свои бессмертные непутёвые заметки о доведении этого, что маячит день и ночь на капитанском мостике, ну о доведении его до определённого градуса накала. Каюсь сразу же. Писать я бросил. Даже метнулся в жанр стихов, чуть было не запил, в общем-то безобразно себя вёл и совсем забыл о той малюсенькой тоненькой девочке, которая тихонечко сидит в самом уголочке Интернета, жалобно смотрит на мир огромными-преогромными глазищами и всё ждёт, когда же этот необязательный человек удовлетворит её законный интерес. Еще раз стучу себя в грудь перед лицом этой тонюсенькой девчушечки. Безмерно виноват и каюсь. Ну, да ладно. А теперь о делах общественных. Позавчера, если память моя не дала течь, был я на Тургеневской, но не по верху, где шуршат министерские автомобили, а в самом что ни на есть пекле, днище метровской подземки. Бродил я меж людских потоков. И цель у меня была очень простая: проскочить или шмыгнуть в отверстие перехода. Но встречные потоки меня всё отбрасывали и отбрасывали, потому что там получился нерегулируемый перекрёсток. Нет, я шёл не в развалочку, а очень даже подтянуто, спортивисто, руки держал наизготовку, кого бы толкнуть, но всё равно, то ли раскис, то ли ослаб, пробиться никак не мог с первой попытки. И тогда у меня мелькнула вот какая мысль: нужно сделать этакие из лёгкого материала мешки в виде катков и направить их - одни понизу, а другие - поверху. Чтобы два или три пересечных потока не соприкасались. Допустим, дошёл ты до конца своего тоннеля – и чего уж там?! – нырк в этот мешочек и катишься, а рядышком с тобой урчит такой же мешочек, но только он подымает людей по ступенькам наверх. Здесь даже можно придумать этакое небольшое приспособленьице в виде экскалатора переносного. И удобно и для иностранного туриста удивительно. Никто не толкается, детишкам невероятное развлечение, людям облегченье, молодым ребятам – спортивная подготовка. Но как же старики? – спросите вы! Всё хорошо, вы скажите, придумано великолепно, но вот незадача, всегда эти неудобные люди, старики, мешаются людскому обществу! Опять же, нет, скажу я. Во весь свой громовитый, басовитый, наторенный на чтении, голос. И о стариках мы позаботимся! А как? Да очень просто. Там внутри мешочка нужно привязать веревочку в виде перилец, с правой стороны, и если старушка или беременная, то чтоб она могла ухватиться за веревочку, а внизу чтоб дежурный стоял и её б подхватывал. А также если кто случайно упадёт, то тоже чтобы оттаскивали. Вот с таким предложением я и хочу обратиться к краснорожему, иссохшему, многовиллоимущему мэру столичному. Люди, поддержите!!! Ну, ладно. Дела общественные. Нет им конца, и человечество только и обустроится еле-еле в этом мире к концу третьего с половиной тысячетилетия. Я же, как честный рассказчик, принялся писать всё же о морях, о той фиолетовой дымке, что сквозит по утрам меж чёрных взмахов чаячьих крыльев. Я взялся поведать вам историю простую и нелукавую о том, как я уселся на кипрский корабль и поплыл-поплыл, а потом познакомился с негром-пассажиром и мы уже вдвоём плыли себе и плыли навстречу волшебной стране, по которой ходила стопа Господа. Раз я затронул утро, то я и хочу возвратиться к тому утреннему свежему мгновенью, когда за бортом нашего корабля замаячила Хайфа Галилейская. Как всегда, как было не раз, сперва показалась длинная и невысокая насыпь припортового мола. Она была насыпана и укреплена бетоном. Вид беспорядочных глыб напомнил мне картину-виденье из моего сна об Апокалипсисе. Там во сне на плато лежала развороченная пирамида Хеопса. Демоны со страшным шумом вылетали из её чрева. А кто её разворотил? Да какой-то мальчуган на тракторе, прилетевший, правда, на космическом воздухолёте. В Хайфе я уже был как-то раз. И теперь, стоя у перилец прокопченного буржуазного судна, я наслаждался знакомыми картинами мола, рыбаков, которые маячат в воображении, но которых здесь и близко нет, потому что невдалеке находится морская военная база, а значит - могут случайно пристрелить. Грозные признаки страны-форта, окопавшейся и готовой к вражескому вторжению, проскальзывали во многих деталях, которые, однако, возможно увидеть лишь искушенными очами. Так, например, водолазный катерок проскочил мимо по волне и чуть не врезался в борта нашего суденышка. Но я то знал, что он не просто проскочил. Это патруль, едущий на поиск мин в фарватере порта. Или девочка-студентка прошла по дорожице с хилой акацией по направлению к воротам припортовым. Но я то знал наверняка, что не просто она прошла, а чтобы встать на посту портовом (такая подработка студенческая) и охранять то ли наш корабль, то ли ещё какой. И я оказался о до чего же прав! Так оно и вышло. VI. Удар ниже линии «ватер». Вот так и выяснилось неожиданно, что у корабля своя линия, а у человека тоже своя линия «ватер». Таможенница из Хайфы нанесла мне удар точный, профессиональный, удар, от которого не то что я, старый полевой волчара, но и попросту простой человек не сразу и очухивается.. Моя линия «ватер» оказалась как раз на уровне головы. Значит я, как человек-корабль, никуда не годился. Стоило налететь мимолётному ветерку и слегка взбодрить волны, как тут же, особо долго не рассуждая, я шёл ко дну и тянул с собой в пучину весь свой балласт. Но нет, был ещё такой момент, там же в кают-компании. Как только таможенницы мне объявили, что я вот так вот на три дня остаюсь сидеть на корабле и ни на какую на землю не схожу, как тут же я вскочил со своего креслица, как настоящая дама-нервичка, потом ещё раз упал обратно, затем снова вскочил, а после чего-то бурно и пламенно залепетал по-английски, а чего – не помню. Я думал так: «Что это случилось? И как это меня, меня!, такого гладкого в душе, аккуратного, вежливого, исполненного самых прекрасных надежд, можно не пустить туда, на эту святую землю, пахнущую финиками? Да вот же она, прямо за бортом - только руку протяни.! Да как можно вообще не выпускать человека на эту землю? Да как возможно такое коварное преступление, как заковать живую душу человеческую в узило и темнило? И где, где? В шаге каком-то от святой тропы?» Так думал я, пока вскакивал и неистово опускался обратно в кресло. Ноги действительно ходили уже сами по себе, весь мой русский пыл выскочил наружу. Видимо этим я так напугал женщин из таможни, что они отшатнулись от меня и подали кому-то в близкую сторону роковой для меня знак. Они лишь едва шевельнули пальчиками, как двое арабов, которых я и не замечал, видимо из портовой охраны, налетели на меня и автоматически поставили к стене руками наверх. Я стоял, и не верил себе. Это я то, добрый безобидный турист, только что накануне вечером, в кают-компании отплясывающий сертаки и любующийся фокусами бармена, носящего стопки бокалов в 15 этажей, теперь здесь же, стоял, словно преступник, припёртый к стене. Будто в добром старом боевике о Лубянке «Петровка 38» или о временах партизанщины и «семнадцатимгновений», я натурально держал руки поверх головы, будто бы намеревался этими руками преступно ударить израильских женщин по крутым бёдрам, созданным для материнства. И я, жалкий преступник, был вжат в стену, чтобы сам пространственный угол оградил меня от доброго наивного мира. И пока я так стоял, два араба меня уже обыскивали по карманам. Они нашли там старое робинзоновое семечко, помните, одно из тех, которые явились родоначальниками ячменных полей на острове? Еще они могли выковырять из моего кармана серую пыль, свернутую совсем уж нелитературными пожухлинами прелой шерсти, такие пожухлины всегда водятся в карманах. Еще они вытащили оттуда три русских копейки с гербом и изображением победоносного Георгия, пронзающего змия. Они вдосталь изшарились по моим карманам, а потом спросили, где моя каюта. Я законопослушно назвал номер, а потом наивно препроводил их туда, думая, что законопослушие моё будет оценено и послужит ключом к святой земле. Они сходили в мою катакомбную каюту к самому днищу корабля, там стояла девственная тишина и если бы они хоть на мгновение перестали гортанно ворковать, то поскрёбывание краба и колыхание плавников рыб-прилипал могло бы им подсказать, что здесь нашло себе приют одно из самых романтических сердец на Земле. Но ничего такого они не расслышали, а брезгливо поморщились от вида утлости и безобразного капиталистического рационализма, не внёсшего в эту каюту ни одной роскошной детали многообразного света. В этой душной каморке, куда стыдно и гостей заводить, портовые охранники взяли мой рюкзак и всё из него вытряхнули, найдя, сейчас перечислю скурпулёзно: запасные носки, трусы неглаженные, рубашку стиранную на Кипре самом, но не первой свежести, арбуз, похищенный мной в вечёрнице, на зорьке душистой, с кипрского поля и прихваченного в путешествие, бутылку початую газированной воды, видеокамеру (о роскошь!) и книжку путника, автора Сервантеса, о безумце Дон Кихоте. Больше ничего не нашли: ни наркотической таблетки, ни закомуфлированной лимонки. Я видел их разочарованные лица. А что они хотели, автомат что ли найти или хотя бы зонтик, нашпигованный с конца ядовитыми веществами? И они произвели над скарбом моим жест, который прочно убедил меня, что я попал в кампанию безумцев. Они сделали вид, что сейчас разберут видеокамеру. Один достал даже для этого перочинный ножичек, и стал показывать мне, что сейчас раскрутит болты на видеокамере. При этом они смотрели мне в лицо, чем меня насмешили до глубины души. Я впервые сталкивался с детективными приёмчиками, и они показались мне пошло грубы. Арабы смотрели мне в лицо, стараясь угадать, задрожу ли я – о, сейчас тайник в видеокамере будет обнаружен! О, Бог Израильский! Пошли мудрость на этих людей! Я школ шпионских не проходил, но в этот нелёгкий миг почувствовал своё трехкратное душевное превосходство над этими несчастными дикарями. Я был холоден и спокоен, словно скальный сфинкс,- я читал по их лицам все их примитивные чувства. Было ясно, что камере они не нанесут ни малейшего ущерба, потому что она из мира богатств. Так и случилось, как я предполагал. Спустя десять секунд портовые работники прекратили концерт и молча удалились, так как столкнулись с немотой безчувственной. Как безупречный клиент узилища, я не дал им повода к развитию, привёл их к никчему. Словно мастер злых энергий, я их угасил. Они бежали от меня, как бежит от постылой работы человек, которому в высшей степени противно делание рук своих….. Я вернулся и сел, вернее, опять безжизненно опустился в кресло возле цветочной кадки в кают-компании. Поразмыслив над происшедшим, я всё понял. Это Корноуэлл, вне сомнения, злой рок замка Иффирген. Да, здравствуй, коварный рок, хранишь ли своё древнее языческое капище, трясёшься ли над ним, яко старушка над гробовым кошельком? Не забыл ли, как я собственноручно, или собственноножно, надсмеялся над твоими щепетильными привычками. Я, видите ли, заночевал средь камней капища, я шаркал по мшистым плитам нехорошо ножками, развёл костерок, музыцон поставил, громко хохотал и даже невдалеке в кустах помочился. Лучше б я тогда пересилил усталость путевую и чуть отошёл, а то вот, - гнев рока! Теперь я чувствовал, как Корноуэлл повис над моим креслом, он прехитро ухмылялся безобразной древней рожей, он строил мне рожки, корячился и предовольно восклицал, похохатывая: «Ну что, международный хулиган, получил своё!?» - Да, капищный дед, получил, да ещё как!- отвечал я мысленно его видению.- А вообще отстал бы ты от меня! Это я тебе натурально, как русский человек, духу говорю! -Ха, ха, не отстану!- веселился Корноуэлл.- Ты повинись передо мной, тогда и передумаю. -Фиг тебе! - вскипел я, и даже показал чему-то невидимому набалдашник большого пальца , торчащего из кулака. -А, раз так, то горюй теперь, -отвечал мне дух. -Ты первый полез. -Я по незнанию,- говорил я. -По незнанию! - передразнивал Корноуэлл. -Но это же нечестно! Ты -дух, а я -плоть! - Честно!- сказал он…-То ли ещё будет. Я очнулся от видения, тронутый звуком живого настоящего голоса рядом с собой. Я открыл глаза и понял, что я слабак, расслабился, словно барышня, не выдержал удар ниже линии «ватер». Смяклый, висел я на кресловых подушках, словно сорванный с древа жизни лист, а вернул меня к жизни голос здоровенного парня по прозвищу Пашка-одессит, с которым я мимолетно познакомился накануне. С Пашкой, как единственным русскоговорящим человеком на корабле, я здравкнулся и переболтал ещё вчера, а сегодня он стоял передо мной и говорил, что его, видите ли, тоже не пустили с корабля на землю. И пошли мы с Пашкой бродить по опустелому судну, стали искать ещё кого из несчастных. Нашли и моего друга Анибалла. И его не пустили. Пошли на верхние палубы, а там ещё нашлось десять человек. А именно: студент из Португалии, два паренька из Болгарии и целых семь девушек легкого поведения из Румынии. Всего нас оказалось тринадцать человек невыпущенных. Удивительна реакция людей на издевательства. Я вот, к примеру, сразу же побежал к корабельному трапу, выяснить, что там. Трап был открыт, он гостеприимно приглашал всех желающих сойти прямо на берег, но не тут то было. Прямо перед трапом стояла израильская студентка в джинсах, в белой рубашке, с книжкой-учебником в руке и со свистком, перекинутым через шею. Вид человека со свистком действовал завораживающе, это была прехорошенькая студенточка, девица, невысокая, худющая, с волнистыми огненными волосами. И я решил попросить такое симпатичное создание пустить меня на землю. - О душа моя, - начал я, -хотя она ни гу-гу не понимала по-русски. – Душа моя, девица, я вижу, как в очах твоих отражаются огни-полымя костров востока, как воинственное племя танцует на поляне перед тушами повязанных баранами пленников, и ты точишь кухонный нож, готовая сразить всякого, кто попытается бежать… Но это же было очень давно, а сейчас, в конце 20 века, неужели ты думаешь, что можно удержать в клети живую человеческую душу, поэта, что можно вот так вот схватить его за запястья и не пускать? Девушка ничего не понимала, но вылупив глаза, грозно смотрела на меня, а потом по-английски произнесла: -Так ты что, хочешь познакомиться с нашей полицией? Я тоже понимал по-английски и даже умел немножко говорить. -Нет, ответил я.- Не хочу я знакомиться с вашей полицией. - Душой я провидел, что лучше не знакомиться. Что поэтизмов они не понимают, а бьют, видимо, сразу, и очень эффективно. -Спроси у неё, как её зовут! – одессит Пашка уже вертелся тут же, он мне неоднозначно указывал на зад девушки и очень его нахваливал. Я не понимал его. Ну, хорошо, зад девушки, действительно был хорош. Но ведь тебя же вот-вот только что, минут десять назад дали поддых, под твою ватерлинию, потопили почти, унизили, уничтожили на три дня. Как можно в такую минуту замечать зад девушки!? Но Пашка, похоже, был совсем не оскорблен случившимся. Он даже нахваливал местные власти и говорил, какая проницательная здесь, в Хайфе полиция, как ловко она раскусила его, Пашкин тайный план. Он мне поведал, что он еврей и здесь в Хайфе даже живёт его отец, из русских эмигрантов, и что он ехал к отцу и не хотел бы возвращаться на корабль, если бы его выпустили. Но проницательная умная местная полиция его раскусила… -Как ты думаешь, - говорил мне Пашка.- Почему Израиль победил в войне против Египта? -Наверное, техника была мощная! – отвечал я. -Нет, -торжественно объявлял Пашка.- Не техника, а ум, мозги, победили. Прежде всего - мозги. У египтян нет мозгов, они воюют и вдруг наступает час молитвы, они оружие отставляют в сторону, и молятся, а израильтяне в это время наступают. Вот за счёт чего победили! Всё дело в мозгах. - Ну, хорошо, - соглашался я, потому что был сильно подавлен и не желал вступать в пустые споры. А Пашка жизнерадостно мне говорил: -Слушай, одолжи 10 долларов. Есть хочется. Завтра с отцом встречусь, он мне даст, и я отдам. - 10 не дам, а 5 дам, - машинально отвечал я, потому что трудная жизнь в России научила меня не давать никогда то, что просят. Я дал ему денег, он их аккуратно сложил в карман, но никуда кушать не пошёл. Я же побрёл по кораблю искать капитана. Корабль стал невероятно опустевшим. Всё в нем теперь стало уныло и постыло на мой взгляд. Грязь так и лезла мне на глаза. Столько грязи бывает только в тюрьме. Всегда, когда сидишь в тюрьме, видишь пауков или мышей, или гадкие закопченные стены, покрашенные очень бедно масляной краской, всегда к несчастью твоему прибавляется ещё и скудость изобразительная, какой-нибудь приунылый ландшафт на прогулке - единственная твоя отрада. Я в тюрьме ни разу не сидел, но знаю, потому что тюрьма никогда от меня далеко не убегала. Она всегда где-то неподалёку торчала, куда бы ни отправишься, всюду она по дороге…. С удивлением я видел, что на корабле начались какие-то учения по гражданской обороне. Эти матросы, чтобы уже окончательно добить мои нервы, нацепили на головы противогазы и перебирали неспешно какие-то круги канатов, а один из них уже успел вскарабкаться на спущенный с борта верёвочный трап и начал с ужасным скрипом соскребать с бортов корабля ракушки и водоросли. Видимо, я был в очень сильном волнении, потому что, как только я проходил мимо наших матросов, они прекращали учения и все дружно смотрели на меня, как на некое чудо. А я им даже показал язык, да-да, чисто скорчил рожу, так было скверно!, и показал длинный беспардонный язык. Нате, держите! Вот вам международный этикет. Раз жизнь, рассуждал я, так грубо оголилась, раз так всё беспардонно вылезло, то чего уж строить из себя уравновешенного? Не уравновешенный я вовсе, а очень даже человек кипящий, и вот вам за это мой язык, длинный, как у хамелеона, и не думайте больше, что я прежний, ровный, я не играю больше с вами в обман, вот вам голота жизни… И я ещё раз показал украинским матросам свой язык. Так дошёл я до рубки капитана. Который при кителе и в полном параде стоял тут же в рубке и перекладывал какие-то корабельные бумажки. Капитан был последней моей надеждой. В ярких красках я поведал ему о своем горе, что я, мирный путешественник, не переступивший порог Закона, мирно приехал в Израиль на три дня, надеясь припасть ко Святой Земле, я честно за всё заплатил, и за путевку а английском турагентстве, и паспорт заграничный у меня в порядке ( в кои то веки!), и что я не тайный агент и умысла против Израиля не имею никакого, но вот (злой рок Корноуэлл!) таможенницы меня заподозрили в чем-то. И не пустили, как и двенадцать моих товарищей, включая девиц легкого поведения из Румынии, и что я его очень прошу войти в меня, т.е. в положение, посодействовать, пустить на Святую Землю, потому что иначе моя жизнь не состоится. Капитан покачал головой, сокрушился, очень искренно, развёл руками и ответил мне, что он здесь так же, как и я, почти что никто, что он ноль. Это там, на Кипре он - важная единица, капитан большого судна, а здесь его слово – пустота. Он очень извинялся передо мной. В рубке над его головой я заметил икону Николая Чудотворца. Я попросил капитана: а можно я возьму на час Вашу икону, помолиться в каюте. Святитель Николай обязательно поможет, а через час я верну. Капитан согласился, снял со стены большую богатую икону в рамке, искусно выписанную, и я отправился в каюту помолиться. Через час я вернул икону, чувствуя в глубине души, что безуспешно, что приговор мой не отменен. Капитан повесил икону обратно на стеночку и спросил, кушали ли мы, тринадцать несчастных душ. Я ответил, что нет, не кушали, что все голодны. Тогда капитан обязал меня передать всем остальным, чтобы мы все пошли в матросскую столовую, там как раз сейчас обед, и чтобы нас всех покормили, по его, капитаньему указанию. Я его поблагодарил. «О мой капитан! - сказал я, это была первая шутка за весь день. – Мой неистовый капитан, в шторма и цунами ведущий корабль к светлому будущему международного свободного мореплаванья! Да сгинут препоны и преграды перед всяк идущим и плывущим. Да падут международные границы и стены! Да здравствует Берлин! Вернее стена, заваленная при помощи бульдозеров! Виват, виват! О неистово отважный капитан!» YII. Побег. Моё пребывание на корабле счастья в мгновение ока превратилось в мрачное тоскливое узилище. Я уже писал ранее, что удар мне нанесен был ниже линии ватер, что существо моё крошечное было всё сотрясено оттого, что планы мои на лучезарное путешествие были смятены единым махом, единым движением в головах строгих таможенниц. И никакой мне Святой Земли уже не светило. Моя ошибка была в том, что я приехал на Святую Землю официально, как добропорядочный путешественник, купивший путевку в добротном английском турагентстве. А мне бы следовало поступить, как корабельной крысе, тайно сбежать на землю при первом же бортовом ударе киля о сухую песчаную землю, и не следовало мне дожидаться надёжных знаков судьбы, а бежать следовало немедленно, не заботясь ни об этикете, ни даже о чести, бежать, бежать, чтобы видеть дорогие мне холмы пустыни, о которых я месяцами грезил в утлой прокопченной Москве, в духотище мрачной коммунальной квартиры. Я стал бродить по кораблю и осматривать пути к возможному побегу. Первым делом я обратил внимание на высоту бортов корабля. Высота было с добрый пятиэтажный дом, какие бывают в наших российских хрущобах, но это меня нисколько не могло смутить, потому что мы, русские люди, вполне привычны к прыганию с крыш пятиэтажного дома. Я как сейчас помню общагу университета Патриса Лулумбы. Там, один житель общаги дожидался, пока бы по аллейке внизу прошли негры или хотя бы латиноамериканцы. И он дождался таки своего звёздного часа. -Эй, негры, посмотрите на меня! – крикнул он, когда заметил внизу иностранных людей. И когда те подняли головы навстречу тревожному крику, то обитатель общаги сиганул головой вниз, прямо в виде рыбки, ныряющей в воды, прямо в крону растущего внизу американского клёна. И он падал долго и упорно по самым веткам клена, переворачиваясь и шурша, но самое удивительное, что ныряльщик приземлился ровно на полусогнутых ногах, прямо как матёрый парашютист, и став на ноги, ныряльщик же деловито произнес фразу, вошедшую в анналы прыгательного дела. Он сказал: «Оп ля!» Так же и я, стоя на вершине верхней палубы, размышлял, смогу ли я сигануть ночью в тёмную воду с высоты незначительной, почти что пустяковой, да ещё к тому же ногами вниз. Я думал радостно так: дело это хоть и неприятное, но вполне возможное. Там, главное, страх заткнуть подальше за пояс, совсем затолкать его на дно души, даже придушить этот страх втайне запазухой, сжать его подмышками, и не глядя на призывную гладь, просто сигануть вниз, желательно без одежды и ботинок, потому что всё это может намокнуть и тяжесть пропитанной влагой одежды запросто утащит вниз, на дно моря, расположенного среди трёх небольших океанов. И я думал, что как раз в одежде мне будет трудно выбраться из этого моря. Конечно же, ещё мне хотелось найти какой-нибудь очень удобный лаз прямо в борту корабля на каком-нибудь нижнем уровне борта. Скажем, я нашёл бы этот лаз и комфортно почти выполз бы опять же ночью в прохладные воды, подгрёб бы, словно древнегреческий прославленный пловец, мимо линии стоящих кораблей, ну, конечно же, растратил бы несколько батареек мышечной энергии, но ничего, выкарабкался бы на сухом откосе и даже физическое старание моё пошло бы на пользу в качестве спортивного упражнения. Бывают же различные отважные удалые люди моря, которые даже в маленьких лодчоночках по ночам скребутся в сторону огромных вражеских кораблей и потом присасываются к этим вражьим бортам, словно неумолимые прилипалы, и рвут минами эти вражьи стаи просто десятками! А тут, думал я, мне предстоит небольшая прогулка вплавь, но я же отличный пловец, к тому же в солёном море просто невозможно утонуть - соль не даст - соль всегда поддерживает под мышки утопающего, и сколько бы утопающий ни старался захлебнуться, соль всегда мешает, она просто вытягивает любую глотку прямо к воздуху, и никак невозможно утонуть. Ещё я предвидел опасность ночных катерных патрулей. Я так размышлял: если израильтяне не полные идиоты, то они должны по ночам пускать катер, может быть даже с пулемётом в связи с тяжёлой обстановкой в их стране. И вот, когда я поплыву, наперекор всем их законопослушным представлениям, то патрульный катер вполне может мне попасться по дороге, он или проломит мне голову вертящимся винтом, или утащит меня крутящейся волной на глубину метров пятнадцать, с которой я уже вряд ли выберусь, не зная, где дно, а где спасительное небо, или же, приняв мою голову издалека за плавучую мину, может быть даже расстреляет трассирующими пулями. Ведь голова же не видна, чья, а обстановка в стране тяжёлая, вот и начнут строчить на всякий случай, не разобравшись. Прострочат, таким образом, прямо насквозь. Потом, конечно, разберутся, что просто прикончили мирного беглеца-путешественника, но мне уже будет не до этого, не моя забота. Так вот - иллюминатора или лаза удобного в борту тоже не нашлось. Это я визуально понял, склонившись вниз головой и обозрев внимательно все борта. Иллюминаторы были слишком маленькие, крохотки такие, как и всё буржуазное впрочем, куда бы мои плечики могучие просто не пролезли бы. В такой иллюминатор удобно утром высунуть голову, если она не очень большая, ещё пройдет же одна всего лишь рука, и можно курнуть на свежем воздухе, даже не вылезая из постели. Но это тоже на любителя, потому что травиться курящимся зельём я не привык, а просто гипотетически я так представлял себе. Ещё я знал, что круглые эти оконца всё равно так крепко вдраены в строение корабля, что они никогда не распахиваются, они прочно приварены, а толстое стекло не разобъёшь даже при помощи молотка, да и не хотел я портить зарубежный корабль, нарываться таким образом на скандал уже международного уровня, потому что сам я не был материалистом, и к материальному относился примиримо, как к чужеродному миру, отстоящему от меня на удалении трёх человеческих жизней. Чем более я находился на ржавом корабле, тем более я убеждался, что я должен бежать. Цель побега была очевидна и проста, как дважды два: во имя спасения трех дней моей жизни, рискующих исчезнуть бездарно – совсем пропасть. Читателю неискушенному может показаться странным - эка невидаль, три дня, люди вон по двадцать лет сидят, и то ничего, притихли, а тут каких-то три дня, мог бы и перетерпеть, перемелется, мука будет! Но читатели, дорогие, как вы не понимаете - на ржавом корабле шло совсем не то время, к которому мы привыкли? Это вовсе и не были три дня, это были три томительных дня!!! Бродя по палубам опустелого судна, я также высматривал теперь уже не лаз или ход, или даже канал, а я уже высматривал глубже, глобальней - я искал стихию, по которой предстоит бежать. Я размышлял уже так - что выбрать: воду, сушу или небо? Небо вроде бы отпадало, в небе я был слишком хорошо заметен для чужих заинтересованных глаз. Конечно, наблюдатели могли меня принять за звёздочку, падающую наискось тёмную небесную звёздочку, но для звезды я был немного великоват. Представьте - чабан глядит на небо, полностью уверенный, что его стадо цело и ни один барашек не сбежал, все мирно спят в фиолетовой ночи, и вдруг по небу проносится огромное и тёмное, беглый барашек. Каково? Так же и я, представив себя летучим, быстро отверг этот способ убега, нет, по небу не пойдёт. Вот вода или даже твердь, дно морское, -это другой разговор. Особенно ночью. Ну, студент-надсмотрщик, допустим, читает себе по-прежнему книжку-учебник, готовится усиленно к строгости экзаменовщика, и ночью ему становится вовсе даже не до корабля, и мысли заняты легкомысленным флиртом, мечтами о громадном грядущем карьерном будущем, и в таком радужном настроении этот студент вовсе даже и не заметит тоненькую соломочку, торчащую из воды, - а это славянин карабкается по дну, используя богатый опыт предков. А если студент совсем зачитается учебником, то можно даже внагляк подговорить двух-трех товарищей матросов, они как бы подбегут к нему, свалят его, шутя, в воду, а затем снова убегут на корабль, прячась в каютах, и пока несмышленый котёнок будет барахтаться в хладных водах, я очень даже достойно, размахивая тросточкой-жоко, пройдусь по причальной набережной, не спеша выберу дырку в заборе и нырну на три дня в мир вольный и полный движения свобод. А на обратном пути, когда снова нужно будет попасть на корабль и отплыть, я подъеду на такси к дырке, свистну дружкам, они снова выбегут, опять повалят в воду очередного студента, и я с достоинством, поигрывая тросточкой-жоко, снова заберусь на корабль, трону за плечо капитана и скажу ему: «Ну, трогай, братец! Чего-то ты застоялся!» И радостный каиптан подпрыгнет от счастья пути, вытащит со дна чугунный якорь, и полетит его корабль к направлению лондонских туманов Альбиона, и уже никакая полиция не разберётся в суматохе - что был за корабль, откуда он, куда уплыл, и кто это такие три матроса, которые каждую ночь валят очередного студента в животворные солёные воды!? И так план мой созрел окончательно и я стал дожидаться ночи. Время текло крайне утомительно. Когда ударила пятая склянка (я так говорил себе –«пятая склянка», хотя никакие склянки не ударяли, а это я так, фантазировал, чтобы время шло легче), так вот, при пятой склянке вернулось два десятка автобусов с корабельными туристами. Счастливые и запыленные, восходили они на корабль, студент почти и не смотрел на их несеръёзные бумажки, он был уверен, что всё идёт по его плану. В голове у студента чётко стояли перспективы ближайших трех лет, и в этих перспективах не было места ни для странных, ни для каких-либо случайных лиц, выбегающих с жуткими помыслами из ночи. Стоял он прямо и уверенно на трапе, туристы так же уверенно проходили мимо него по своим бумажкам, и лишь я один, словно крысёнок, выглядывал на всю эту картину из-за штабелей досок на грузовой палубе и старался поподробнее запомнить, как этот студент поворачивается вправо или влево, и сколь долго он там остаётся, повернутой спиной то в одну сторону, то в другую. Туристы же на своем кипрском наречии щебетали о том (я и так догадывался, не зная толком слова), сколь счастливы были они побродить по святым камням и сколько чудесных сверкающих алмазов они скупили вместе с золотыми кольцами на местной алмазной фабрике, которую никак нельзя было миновать, и что всего то часа три они потратили на этой фабрике, зато все остальное время дня - это была чистая история и встреча с прошлым. Я выглядывал из-за своего штабеля досок и только облизывался, слушая их рассказы. «Ну, ничего, - говорил я себе.- Ещё настанет и мой час, ещё и я поброжу меж вами, смешные, и я, подбоченясь, постою на святых камнях, и я поразмышляю о нелёгком лабиринте бытия в несущемся сумасшествии веков. Наконец настала ночь. YIII. Побег с утлого корабля (продолжение). К вечеру моё нетерпение дошло до невероятных размеров. Трех матросов-смельчаков я, конечно, так и не нашёл, потому что народ, вырастающий на земле, а потом садящийся на корабли, пошёл слабоватый и хиловатый, хилый народец, но это тянется ещё со времён Володи Высоцкого, заметившего, что не стало буйных, вот и нету вожаков. Зато в результате моих неосторожных поисков всему кораблю стало известно, что готовится побег. Ежеминутно и даже чаще я стал ловить на себе затаенные взгляды разных девиц да и просто людей, ухмылки были недвусмысленны, всякая рожа еле сдерживалась, глядя на меня, чтобы не рассмеяться. Стал я замечать вокруг себя и фотоохотников и даже видеооператоров. Всякая обывательская хмарь так и тащилась возле меня и как будто и не собиралась спать, лишь бы застать момент прыжка, как я, с могучим голым торсом, независимо глядя вдаль, скакану с жестяного перила и в красивом дельфиньем прыжке скользну в тёмные воды, чтобы уже минуты через три, отфыркиваясь, словно морж, уже где-то в еле заметной дали вынырнуть и заскользить в незабываемых мгновениях вечности, движимый неистребимой жаждой к свободе. Иногда я резко оборачивался и грозил кулаком толпе зевак. «Что же это, братцы, -думал я про себя,- вы так назойливы? Что же это не даёте по человечески и уйти то с корабля? Чего тащитесь? Чего не даёте незаметно раствориться в ночи? А вон как галдите, словно стая воронов. Ну, идите же спать! Пша, пша! Побег - дело мужское. Эта святыня не для глупых глаз! Это как бы таинство, совершается уединенно и незаметно!» Один раз я заметил на себе даже настороженный капитаний взгляд. Он грек, этот капитан. В голове его темно. Просто мы повстречались, и он туда же, тоже бросил на меня сорочий взгляд, хитрый, пристальный, ожидающий. И я хотел было его приструнить по-английски, но сдержался. Нет, думаю, мой этикет отечественный, пусть хотя бы в этом будет поболее твоего. Нет такого народа, говорил я себе, который бы по части этикета смог переломить чувствительную душу настоящего русского человека. Наконец, время побега настало. Из лона заката воскинулась чудеснейшая южная бархатная ночь, похожая на водопад проливающихся чернил, вытекших на небо из вечной чернильницы в Созвездии Рака. Но если сказать по правде, то никакая световая ночь и не наступила, потому что как только сумерки нахмурились, портовые израильтяне воспламенили веренады фонарей с такой люминисцентной яростью, какой я не видал даже в Москве при моем посещении футбольного мачта. Вокруг стало ещё ярче и светлей, чем было при солнечном дне. Мне осталось бродить опять же по кораблю и выискивать очами хоть какие-то признаки темноты. Укрыться от надзирательских глаз решительно было негде. Корабль был освещен прожекторами со всех четырех сторон, фонари нависали над кораблем с огромного столба в виде панели, а вся панель пылала сорока пятью зажженными фонарями. «Что за расточительство? – восклицал я сердито. - Вы посмотрите – какая маленькая страна, дохленькая, еле выживающая от врагов и инфляций и сколько тратит энергии! Погасите огни! Дайте хоть часик побывать в личном общении с ночью! Нет, это ж надо выдумать пытку такую! Мой глаз просит нежности сумрака таинственного. А эти огни? Да они, словно жерла адских печей, пронзительно колят в глаз! Да у нас в Ижевске или Самаре, в Сарапуле ли или Куйбышеве, на все города, меньше огня, чем в этом порту с тремя дырявыми кораблями!» Я даже в сердцах придумал каламбур: «С моря смотритель посмотрел на смотровой счетчик!» Я отчетливо понимал, что все мои планы о скрытности и упование на темноту рухнули. Темноты здесь вроде бы вовсе и не бывало. Делать нечего. Я уныло побрёл к негру Анибаллу в надежде, что может быть он станет моим прикрытием, отводом внимания зоркого часового. Анибалл живо, надо сказать, хоть и с Южной Америки родом, откликнулся на мою беду. Сам он идти со мной начисто отказался, сетуя, что и так пересидит три дня, но я почувствовал, что дитя вечнозелёных лесов струсил, попросту струсил, как пленник комфорта. И в самом деле, что мне светило? Норы и окопы, беглячество, а тут, хоть и на ржавой посудине, сиди себе спокойно, да посасывай коктейль в соломинку. Войдя к себе в каюту в часе так третьем, я разделся до плавок и ключи отдал всё тому же Анибаллу, наказав ждать меня ровно через два с небольшим дня, ночью же, со стороны моря. Анибалл торжественно выслушал все мои воздыхательные наставления и отправился к трапу заговаривать зубы студенту-стражнику. На этот раз на трапе стоял долговязый интеллигентный студент с оригинальной переветью патлов, и я отметил про себя, что он был из новых, из тех, кто, к счастью, и представления не имел, кого не выпускали до этого и кто там бродит вокруг поста смотрового, алча свободы. Я выглянул из-за угла, а Анибалл уже стал заговаривать зубы студенту. Я посмотрел на себя и понял, что так дело не пойдет. Голый, в плавках лишь, я слишком вызывающе выглядел и был хорошо заметен отовсюду, словно жёлтый жираф в белой пустыне. Пришлось ждать за штабелем досок, пока Анибалл наговорится и вернется. Когда он вернулся, я объяснил ему, что планы в некотором роде корректируются. Мы опять поднялись в каюту, где я быстренько оделся в мою сухую прежнюю одежду. Я надел даже дорожные тропические шлёпанцы в виде туфель. Анибалл опять запер мою каюту и вернулся к трапу продолжить научную беседу со студентом. Я Анибалла в инструктаже ещё вечернем натренировал, как нужно правильно развернуть студента к горе Кармаль, при этом чего-нибудь выспрашивать про пророка Илию, как он там жил на этой горе? Так оно и вышло. Анибалл по моему плану развернул студента долговязой спиной ко мне и с южноамериканской любопытностью и темпераментом начал чего-то выспрашивать. Я про себя отметил: хоть и не побывал турист Анибалл на горе, зато послушал гидовых рассказов. Сказать, что я весь дрожал в предчувствии административного преступления и ледяной воды – это значит ничего не сказать. Если бы с бортов на всю эту картину не глядело общество зевак, проведавших о моем плане, (надо же, и сон не брал этих дошлых!) я бы, честное слово, развернулся и отправился на ночной покой. Но они ждали, с наивностью веря в мою бывалость. И я, сам не веря себе, пошёл-пошёл к этому страшному трапу, и это была минута даже более нелепая и неестественная, как та, когда я мальчиком заходил в кабинет ко врачу-зуболому. Я встал на корточки на деревянном трапе, опустил ноги в жутко неприятную прохладину, обдавшую меня, словно ледяная бездна, и не знаю, то ли от ужаса, то ли от брезгливости, то ли от безразличия, что пусть меня все равно поймают, кто хочет и как хочет, опустил я ноги в эту хладь болотную и погрузился аж по самые плечи в мир, для меня запретный. Я выглянул из-за бортика трапа примерно через минуту, надрожавшись под ним, но и приободрившись, к своему величайшему удивлению. Во-первых, я согрелся, как ни странно, и меня перестал допекать холод. Мне стало натурально тепло в этой студеной воде, во-вторых я понял, что море пустое от неведомых кусающихся гадов. Но самое главное, что этот сверху мир выглядел ужасно и тиранил меня всею возможной враждой, а я в своем нижнем мире стал невидимым, превратился лишь в торчащий полутыквой кусочек головы, я, как Алиса, провалился и действительно исчез из коварного мира зла. На трапе же тем временем началось хождение любопытных. Они тоже вышли как бы погулять в ночи и стояли, завороженно глядя на темные очертания Ильиной горы. На самом деле, они то и дело заглядывали под дно дощатого трапа, пытаясь углядеть, как там приходится мне, беглому туристу. Я прикладывал к губам пальцы и грозился им всеми карами, достойными предателей беглецов, и они, впав как бы в детство, и на самом деле пугались моих угроз, страшно таращили глаза и в ужасе заговорщецком изображали из себя безобидных гуляк. И чем больше они заглядывали ко мне, тем их любопытство распиралось, а толпа их всё более прибавлялась. Я даже стал бояться, что и студент сейчас опустится на корточки и заглянет под трап. И я решил разрубить гордиев узел одним махом. Я увидал, что студент распалился в ночи и захлебывается в рассказе, а зрители нетерпеливо стали мне помахивать ладонями - давай, давай! И я поплыл прочь вдоль берега, от корабля направо. Там был лазурный простор и там кончались портовые причалы. Я держался ближе к пирсу, стараясь скрываться за сгнившими деревянными бревнами, в чей тине спало множество мелких медуз. Таким образом я отплыл от корабля на расстояние, когда люди на трапе стали казаться величиной с чайный сервиз, а затем и совсем уменьшились до лилипутного мельтешенья. Я наткнулся на грузовой катерок, приткнутый к причалу, но никем не охраняемый. Я поднырнул под его заднюю корму, и катерок совсем меня скрыл и от корабля и от студента, и от толпы развлекающихся. Я стал соображать, что теперь предпримут корабельные зеваки. Психология киприотов была мне неведома, но по книжной своей начитанности я подозревал, что чем ближе человек примыкает к западному образу жизни, тем он более склонен к стукачеству, к добропорядочному честному и бескорыстному стукачеству. Поэтому не задерживаясь, я скоренько погрёб вдоль затхлых столбиков, ужасно пахучих и отдающих припортовой дрянцой, я миновал зияющие в глубине стаями медуз, проплыл над черепами морских ежей с изломленными иглами, мимо притаившихся, кто знает?, злых муррен с ядовитыми зубастыми пастями. Содрогаясь от всего этого представления в воображении, но не имея никакого другого пути, я наконец-то высмотрел пустынную площадку на суше, за которыми начиналась улочка из припортовых сараев неясного назначения. И тут я рискнул покинуть спасительное убежище вод. На суше я держался единственного возможного укрытия – теней на обратной стороне сараев. Настроение мое тоже пришло в аллилуарий, по сердцу прошёл гимн победы: и всё же я сделал это, это я - дошлый парень из России, и я смелее вас, глупые последователи законов. Слабо вам надсматривать над моей душой! Больше всего меня беспокоили вероятные собаки. Я уже встречался с этими совершенно однозначными бестиями и я знал их неподкупность и однолинейность. Натренированную сыскную собаку невозможно обмануть. От неё можно лишь сигануть на пожарную лестницу, если ещё таковая окажется рядом. И так, пристально высматривая собак, я сам, превратившись в собаку, ирокезом заскользил по складской улочке, абсолютно пустынной и скупо освещенной. Да здесь, по сравнению с кораблем, было просто царство тьмы. Густые чернильные углы хорошо меня укрывали. И я стал искать забор, а в нем дыру. По российскому опыту я знал, что должна быть дыра, что без дыры никак. В любом заводе, на любом предприятии есть алкаши, и алкашам очень хочется пить, и они прорылы эти дыры в любом, даже самом секретном заведении. Они, как реки, которые нельзя остановить, пробились и просочились повсюду, во всех учреждениях закрытого типа. И я пошёл вдоль портового бетонного забора, укутанного поверху шарфом из колючей проволоки, и прошёл я довольно таки хорошее расстояние, перебежками, от объекта к объекту, но дыры так и не было. Тогда я понял, что вряд ли увижу её с расстояния. Её можно почувствовать только вблизи. И я выбрал место, как мне показалось, поглуше, приблизился к железобетонной ограде и, пройдя вдоль неё еще несколько пролетов, почувствовал, что вот оно. В этом месте проволока была натянута как-то не так, послабже. Я попробовал сперва веткой – не бьёт ли током. По ветке ток не ударил, поэтому я взял в руку носок и носком оттянул хламиду колючек. Действительно проволока отошла от натяга своего и образовала лаз, способный пропустить целого человека. И я понял, что обнаружил место, которым пользуются приворовывающие портовым добришком местные контрабандисты. Но мне было всё равно: приворовывают- не приворовывают. Я честно приехал на Святую землю с добрыми намерениями - осмотреть христианские святыни. Я и с легкой от грехов душой пролез в этот лаз и спрыгнул на той стороне. Здравствуй, Израиль! IX.Авессалон! Авессалон! Чутьё крысы проснулось во мне довольно вовремя. Только успел я сигануть через забор, а это уже за полчаса до рассвета, как началось! Сперва я расслышал хлопки в ладошки где-то в стороне корабельного причала, и я догадался, что это разразились мои зрителя, осознавшие, что представление окончилось. А затем проявил себя, видимо, стукачок. Всё же, видимо, нашлась преданная закону душа и сбегала таки к капитану. Капитан, видимо, как человек подневольный, доложил портовой полиции, и те выехали на машине в объезд объекта. Я почувствовал беготню за только что приодолённым забором, а на шоссе, которое я поспешно пересек, и вовремя! выкатила стальная колесница по мою душу. Если бы я не был настороже, они бы меня опытно быстро взяли тут же, отработанно и профессионально. Но я был не прост. Они не включили сирену, чтобы меня заранее не вспугнуть, но меня такими штучками врасплох не возьмёшь. Я эту колесницу почувствовал сразу же, как только она выехала из ворот, ещё невидимая для меня. Но я залег в траве израильской и пополз к чаще, боясь в темноте или сорваться с обрыва ручейного или порезаться о кюветные бутылки. Стражи портовые остановились точно возле моего лаза, видимо, они прекрасно понимали, где и как можно выползти. Два дюжих молодца в форме вышли из форда и поосвещали фонариками стену. Они заметили сырость на стене, несколько минут её рассматривали, прошли несколько шагов в мою сторону, очень сильно меня напугав. Но их брезгливость джентльменов меня спасла. Лучики фонарей прорезали мусорные кучи и уткнулись в стену чащи. Опять же по теории вероятности, если ты стоишь в метре от беглеца, но не знаешь, что он здесь, то один из десяти, что ты его найдешь. Это как поиск грибов. Они громко кричали на своем наречии, о чем, я прекрасно знал – типа, смотри-ка - следы! Он где-то рядом! Однако, при этом открытии они не смели проводить поиск пешком. Вскорости, постояв у моих следов, они сели и покатили по шоссе. «Так, - передохнул я на мусорной куче, собираясь с разумными мыслями.- Так, так. Значит так. Хм, во как….Попадись я им в руки, - десять тысяч баксов отступных за эту вылазку… Дясять и не меньше – современные капиталисты выставляют счет за все свои усилия, в моём случае два толстозадых молодца поднялись по тревоге и объехали вокруг владений своих морских. Но денежку при поимке готовь!» Я встал и от греха подальше пошел в углубление природной чащи, еле чувствуя разреженность местной тропы. Я шёл тихо, сожалея о фонарике, оставленного мною на полке московского домашнего кабинета. Через два дня, говорил я себе, я вернусь, и когда я вернусь и буду на месте, то никакое обвинение в мой адрес не будет иметь доказательной силы. Допустим, капитан меня вызовет и объявит, что я был в бегах. -А на каком таком основании? – спрошу я с самым простоватым видом. -Так все знают, что вы сбежали, все это видели! -Как видели? -Ну, вас искали и нигде вас не было. И тут я рассмеюсь искренно и до слёз. Потому что капитан явно плавал в теории относительности. Ведь что получается: чтобы точно узнать, что меня нет на корабле, нужно во всех точках корабля одновременно поставить по человеку. Допустим, на корабле 2 тысячи точек. Так и поставь две тысячи человек одновременно во все точки. А если ты бродишь просто и ищешь меня то там, то здесь, то ведь пока ты в одной точке, я могу быть в другой, и когда ты приходишь в мою точку и видишь, что здесь меня нет, то я запросто могу уже перейти в другую точку, быть в другом месте и не знать, что меня кто-то ищет. Так что заявление капитана «искал и не нашел» - это не доказательство. Ты меня грамотно поищи, по всем законам теории относительности! Но возможно, что я сам вдруг признаюсь добровольно, как бы пригвожденный свидетельством совести. Опустошенный и безжизненный лежал я на камнях до самой утренней зорьки. «Боже мой! Боже мой, - шептал я еле-еле.- Каким и в каком виде вхожу я во Святую землю? Какое обличье? Какой прием? Униженный и оскорбленный, с погоней на хвосте, яко преступник вхожу я в Землю Твою, Господи!» Часа два я спал, потом проснулся, когда солнце уже взошло. Я побрел к единственному ориентиру, который знал, - в сторону моря. Там я нашел ноздреватый, изрыхленный острой магмической породой берег, а на этом берегу, сразу же возле прибоя множество природосотворенных ванн, наполненных чрезмерно просоленной водой. Это были простые ямы, наполненные водичкой с утренней росы или с брызга прибоя. В одну из таких ям я и заполз, чтобы отдохнуть душой. Я разделся, позагорал в кои то веки, впервые за два дня пути, и тут же, в чистой воде моря вымыл начисто мою изношенную в карабканье побега одежонку - джинсовые брюки и вишневую хлопчатую рубашку, сверкающую на солнце, яко красный кумач. Конечно, для побега такой цвет был неудобен, но что тут поделаешь? Бедность наша, стезя наша. Другой у меня попросту не было с собой. Выстирав одежонку, я разложил ее на камнях в целях утюжки, потому что другого способа проутюжить измятую одежду я не знал. Конечно, хорошо бы утюг, но где в Израиле раздобудешь этот чудесный прибор да ещё и электричество? Не ломанёшься же с воровством в магазин да и не полезешь на электрический столб, чтобы бросить отходные провода в 1100 вольт для нагрева утюга? Прост и безыскусен быт заблудшего бродяги. Природен и бесхитростен этот быт. Зато я роскошно разлёгся в солёной ванне. Её дно было усыпано погибшими панцирями и иглами морских ежей. Но эти иглы уже не кололись, а рассыпались в прах от тяжести моих плеч. Я возлежал на них, словно на мягкой перине. В воде я был невесом, поэтому лежать на горячем каменном дне было приятно, все мышцы мои разомлели, и я чувствовал себя королём, окруженным воинством нежащих твое тело пажей. У меня даже стали появляться в голове разные философские мысли насчёт своего проступка. Я так говорил себе: «Конечно, я безмерно виноват перед властями, я попросту не оправдал их доверие, они же надеялись на то, что я тихо, словно мышка, буду сидеть в жестяной банке и никуда не убегать. Я же, коварный, НОЧЬЮ, КОГДА СОЛНЦЕ НЕ СВЕТИЛО, убежал двусмысленно: вроде бы я ещё на корабле и уже нет меня на корабле. Раздвоился, стал вести жизнь невидимки, и вот даже сейчас, вместо того, чтобы прямо и открыто пойти к людям и честно посмотреть в их огненные прямолинейные глаза, я прячусь все ещё в дыре, на дне ржавой просоленной ямы, в обществе омертвевших головастиков… Уж не стал ли я сам мертветь духом? С другой стороны, думал я, погоня вроде бы оторвалась. Ну, подумаешь, два дуболома, охранника, хватились тебя, и по их понятиям я стал находиться не там, где они ожидали меня видеть, но мир же от этого не рухнул? Это я, я, свободная личность, рождённая для свободы перемещений мыслью и пространством, был заточён ими по произволу, без моего согласия, без моей даже возможности обратиться к консулам и международным властям, чтобы они в отместку за издевательство над свободной душой поэта, послали бы на них контингент миротворческих войск!? Итак, они заточили меня, выказав свое истинное гостеприимство, а я показал им фигу… А, к ч ёрту эти мысли! Голова кругом. Пойду-ка я путешествовать по Святой Земле!» И с этими мыслями я оделся в высохшую одежду, которая и впрямь приобрела приличный благородный вид, вид уличного денди, измытого в легких ночных суебеганьях, и я решил пойти к своим автобусам. Да, да, я знал, мне говорили туристы с корабля, что каждое утро перед входом на портовую территорию, на площади, их поджидали ровно в 9 часов 25 новёхоньких автобусов. Они даже рассказали мне, что пропуска в эти автобусы никто не спрашивает, и всяк садится кто, как горазд, понимая, что всё это общество едино с корабля. И я пошёл к площади и действительно увидал автобусы на своем месте. Я забрался в самый задрызганный автобусик, не в Мерседес, а в какой-то «фронтовой почтовый» на десять человек. Сел я «на колесо», - это такое сиденье почти что у самого заднего колеса. И я ещё раз поразился себе. Ну вот же, перед тобой открытый свободный, во все просторы раскинувшийся Израиль. Ну, иди же по холмам и долам, куда хочется. Так нет же, о человек!, вечно ты тянешься к своему очагу родному. Ведь до чего опасно, а все равно тянет тебя к своему временному, но родному пристанищу?! По бессонной ночи я сильно клевал носом. Туристы сели, и так как я склонил голову в локти, никто не обратил на меня внимания, и автобусы тронулись. Как бы ни хотелось мне подремать, любопытство к чужой стране было сильнее. Я уставился в окошко, наблюдая за Израилем. Я ухватил взглядом банановые рощи: к каждому дереву были любовно подведены водяные шланги. «Ага, - подумал я,- поливают». Потом я заметил обилие мусора по дорогам, на обочинах вдоль шоссе, даже в большем количестве, чем у нас на Рижском. «Ага, - подумал я,- кидают газеты и бутылки на ходу в окна, курят напропалую и бросают пачки. Нехорошо!» Но слово «нехорошо» я подумал про себя очень тихо и сторожко. Всё же нарываться на дипломатический скандал мне хотелось менее всего. Потом я увидел милую картину зелёных травяных газонов перед гостиницами и городскими коттеджами. «Ого,- подумал я, - борьба с засушливостью местности даёт благодатные плоды.» В общем, мне Израиль, как страна, понравился, но не до такой степени, чтобы я бросил печальную свою Родину и променял её на весь этот шик! «Эх, психологи таможни! – думал я горько.- Всё то вам мерещится, что всяк сюда стремится и всяк рвётся здесь остаться! Да не променяю я свою Родину со всей её скудостью на весь ваш газонный шик! Не таков я!» Я стукнул ладонью о плаху сиденья перед собой, в сердцах, конечно, и с голодухи утренней, но сразу же и пожалел. Потому что тут я заметил, что с переднего сиденья обратилось ко мне лицо мужчины, лицо поглядело на меня, я поглядел на его, и оно мне узналось – это было капитанье лицо, переодетое в штатское обмундирование…. (продолжение следует)
Тэги: Россия ,
0 голосов | Комментарии Оставить комментарий
Irma аватар
Irma (Пнд, 03.03.2008 - 22:16)
:D :D :D
Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
X
Укажите Ваше имя на сайте TourBlogger.ru
Укажите пароль, соответствующий вашему имени пользователя.
Загрузка...