Окончание истории о капитане Кипра -4 часть

Кипр, Июнь
X. Купание в пресных водах. -Куда это мой запонный прибор закатился? Вы не видели, куда закатился мой запонный прибор? Я лежал, распластанный под креслом, и делал вид, что ищу укатившиеся запонки, каких сроду не носил, а надо мной, широко расставив лаковые туфли, стоял широкоплечий грозный капитан. У него были трудности с русским языком, а у меня были трудности с греческим, и на это была последняя надежда. Ну, не я, это, понимаете, не я! Ну, мало ли людей носят красные атласные рубашки. Ну, ошибся ты, слышишь, ошибся, померещилось, ну, уходи же, не топчись вокруг, дай запонки найти, затопчешь запонки. Так думал я, пока капитан рассматривал меня сверху, а я ни за что не хотел вылезать из-под кресел. Правда, один раз он произнес на английском языке страшную фразу: - Может быть его в полицию сдать? И тут я горько-прегорько уткнулся в ковер автобуса носом и ничего не ответил. Ну, если ты такой жестокий, если ты не любишь нашего брата, русского человека, то и сдавай меня в полицию. Слышишь? Можешь хоть всех дуболомов земли собрать здесь и стойте надо мной, а потом заломайте мне белые ручки и ведите меня в своё пыталище нечеловеческое, яко на заклание овча. И буду я висеть там, в полицейском участке, на дыбах, но всё равно ничего не скажу. Лазутчик я, не лазутчик. Какое вам дело! Я вон запонки ищу. Капитан постоял надо мной. Горько-прегорько о чём то повздыхал, может быть о моей заблудшей душе побежчика, а может быть еще о чем-то своем, капитаньем. А может быть мне просто показалось? Мож он размышлял, как вести каравеллу, груженную туристами и пряностями сквозь особенно сложный риф в Индийском океане? А вовсе не обо мне он всё думал, а просто так стоял, что я от таких предположений даже стал приобадриваться. Знаете, когда долго лежишь в какой-либо яме, на самом дне, книзу, то, как ни странно, даже там, на дне ямы, оказывается своя жизнь и свои мысли и даже чувства некоторые, интриги даже и течение эволюции чувств, так что и я, долу книзу, успел в таком положении приобрести ряд текущих мыслей. Я смотрел на эти отшлифованные лаковые песчаные туфли, что грозно шевелились, и всё думал о милосердии. Ну, вот он я, бери меня тёпленьким! Ну да, бежал, а ты бы как поступил на моём месте? Вот ты высокий, в чинах, всё тебе даётся, карьера вон так и скачет с капитанского мостика на адмиральский, ты вон весь сахарный, хорошенький, а я беглый. А теперь, капитан, вот тебе человеческая загадка. Как поступить вот с таким вот, униженным и оскорблённым? Отдашь ли его на суд человеческий или простишь? Покроешь ли мой грех? Может и тебя тогда, тонущего где-нибудь среди Больших Барьерных рифов, швыряемого, словно разодранное полотенце о каменья, да головой, придет вот Некто Большой, Величественный, склонится над твоей изможденной головой, еле видной в пене морской, постоит вот так, посмотрит, вздохнёт и протянет тебе большую горячую руку, полную добра? Наверное, такие мысли приходили в голову капитана, пока он стоял. Сколько? Минуту ли две? Вскоре я увидел еще два носка ботинок и еще кто-то стал стоять наверху и смотреть на меня. И по носкам я понял, властным, широченным, величественным, что это сам Боцман!!! Да, да, и он был тоже здесь. Пройдоха. Боцман был, конечно, не такой величественный, это был просто вёрткий, дошлый пройдоха, который лез в каждую дыру и затыкал каждую затычку. И сейчас же вот тоже не обошлось без него. И откуда он только появился? Хотя я понял, что это был, по-видимому, второй затылок, торчащий в креслах. Ведь кто-то же торчал там вот, в этих креслах, когда я баловался, в сердцах ударяя по сиденью, а теперь вот ясно было видно, что это боцман. - Что с ним будем делать, капитан? – произнес этот второй. -Даже не знаю, – сказал капитан. Вот и я не знаю, подумал я, решайте, братцы, скорее, а то лежать в таком положении больно. И тут за окнами случилось нечто, что меня спасло. -Иордан! - раздалось в салоне и все принялись выходить. Да, это была великая река, спасшая меня. Я ни разу не был на Иордане, и что бы там меня не ожидало впереди, я стал подыматься из-под кресел, и был я уже какой-то другой, перерожденный за время долгого лежания, и я хотел хотя бы в последние минуты своей свободы на этой Земле насладиться величественным видом реки Иордан. Странно, но вокруг меня уже никого не было, не было и мученцев моих, держащих наготове кандалы, они как бы вмиг забыли обо мне. Вот какие чудеса происходят на великой реке! Я встал и вышел на вольный воздух. Не могу вам передать, какое чувство охватило мое сердце. Я прошел мимо чудеснейшей и живописнейшей рощи, составленной из кустарников и деревьев, прямо к водам. Река выглядела просто превосходно. Такого чудного манящего речного цвета вод я не видел нигде. Это была помесь песка, глины и какой-то великолепной зелёной взвеси, наверное, цветущих в воде чудесных организмов, обитающих в ней в изобилии. Теперь, задним числом воспоминаний, я понимаю, что размеры реки были невелики, её можно было бы преодолеть тремя взмахами руки, если ты хороший пловец, а если плохой, то по собачьи - при помощи тридцати ножных утиных поскребков. Я же пловец отменный. Когда я плавал уже через минуту в Иордане, то я вообще наберу воздуха в щёки поглубже, яко лягушка, надувающая рот для кваканья, и в таком положении поднырну и плыву, яко ут подводный (подводный ут – это утка, нырнувшая на дно в поисках корма). И плыву я себе так, даже не закрывая глаза, наверное сколько-то, пока воздух есть. Выныриваю, и уже вижу, что нахожусь совсем на другом берегу Иордана. И веселье на душе наступает необычайное. Даже думаешь, ну вот же граница следующей страны, которая зовётся так же таинственно. Как и река, - Иордания,- не рвануть ли туда подальше от ненавистных капитаньих капканов? В то утро, когда мы прибыли на реку, стояла в зарослях прибрежных какая-то необычайная благодать. Я, конечно, не был ранее, сравнить мне было не с чем, но всё равно я понял, что это есть благодать. Потому что во всех кустах, особенно противоположного берега, началось такое ликование и щебетание птиц невидимых, что я такого хоровода певцов не слышал нигде и никогда в наших скромных лесах, где я всегда хожу по грибы. Перевить этих звуков то тонко, то нежно, прыгала с одной ветки на другую. Вроде бы, слушаешь, - в одном кусту птаха нежно залилась¸ приветствуя восходящее солнце, как тут же в другом, в третьем, целый концерт закатили в нашу честь. И, наконец, раздался басистый альт. Сам попугай Иорданский, я даже и предположить не мог, что он здесь водится, закатил нам такую трещотку попугаячью. Он кричал: «Кра, кра!» и так яростно, так горячо, что подал мне пример. Я ТОЖЕ ВОЗЛИКОВАЛ ВДРУГ и тоже, как и он, вторил на весь Иордан «Кра! Кра», а затем закричал «Урррррраааааааааа!!» «Ура, -кричал я. - Да расторгнутся узы тьмыыыыыы! Да здравствует свеееет! Да благодатная земля возрадуетсяяяя! Да здравствует жиииизнь! Конец тьмееееее! Расточатся вооооойны! Свобода узникам колониальной системыыы!!!!!» Я так кричал, потому что вокруг всё равно были одни киприоты, да ещё несколько англичан. Всё равно они бы меня понять не могли и думали, что это так у нас, на Руси, принято приветствовать великие реки. Поэтому я заливался в гортанном весельи. Мне стало всё равно – слышит, не слышит меня в этот миг мой преследователь. Дух, что называется, взыграл. Затем я предался, собственно, чудеснейшему занятию на земле - нырянию. Прежде чем нырять, конечно же, нужно было сперва добраться до воды, а на Иордане это сделать было совсем непросто. Там вокруг реки стояли покатые, круглые берега, заросшие травой, сочной и очень нежной, и были эти берега ужасно прескользкие. Я, конечно, понимаю, что в период паводка всё здесь наполнено бурлящей водой и сама вода выходит из берегов своих и стремительно несёт упавшие подточенные дубы, плоты кедра ливанского с гор, грузлые баржи с зерном, флотилии рыбацких баркасов, спешащих в озеро на промысел. Но сейчас, во время моего первого погружения, вода стояла низко, и до неё нелегко было добраться. Вы представляете, что такое метр смоченной илистой глины, круто уходящей вниз, который нужно преодолеть? Вы скажете, да чего там? Всего то метр один. Подумаешь, ну разогнался, как следует, да и прыгнул с берега прямо на середину реки Иордан. Так то оно так. Но это, если ты уже узнал воду, особенности берега, и самое главное, глубину воды. А то я знал такие случаи, когда неопытные путешественники вот так вот разбегались и бултыхались в незнакомые реки. И что же? А вот что. Там, бывает, отдыхает в верхних тёплых струях какой-нибудь местный речной организм, ну скажем, под условным прозванием «шипокол», ну, пирань какая-нибудь. И вот этот доверчивый шипокол всплыл только что из глубины погреться и распустил, яко кошка на солнышке, хвост, т.е. плавники с шипами. И думал этот шипокол, что всё в порядке, и даже от приятности солнца зажмурил он, скажем, глаза и сладко-пресладко в таком состоянии даже задремал, предавшись мечтам. А тут как раз с разбегу разбегается путешественник и с берега бросается по-солдатски в воды, правда, прижав под себя ноги, чтобы их не переколотить, если неглубоко, и удачно выпятив спину. И как раз он попадает этой спиной выпяченной на самое острие нежащегося шипокола. Как вы думаете, хорошо тогда будет? Вот и я думаю, ещё удачно выйдет, если рыбу не задавит он могучей тяжелой выпяченной спиной. А если задавит, то шипокол не выживет, потому что в реках нет лазаретов. И если этот экземпляр редок до того, что он самый последний на Земле, то вот таким вот неосторожным броском жизнь редкого вида на Земле будет пресечена. И Красная книга не поможет! Не бросайтесь, о путешествующие, необдуманно в встречающиеся на пути незнакомые воды! Также поступил и я. Я подошёл к зелёной-презелёной реке с изжелта-изумрудными песчаными водами и долго не мог в неё взойти. Берег был крутой и скользкий, я ухватился за травы и корешки прибрежные и по илистому катку кое-как я водрузился в прохладное течение. Удивительно - река текла, но она была тепла. Текущие горные воды обычно ледяные, где-нибудь в Архызе попробовали бы вы опуститься в центробежную течь! У, вас бы подхватило и понесло, будто бы пёрышко. Но еще раньше, чем если бы вас понесло, вы бы стремительно пошли ко дну. От леденящего студлого холода. Студлый холод вас бы так заковал, что вы не могли бы и слабо шевельнуть пальцами, вы бы даже не пикнули на прощанье, стальной оковой он бы вас сжал и стал молотить о пороги, которых в архызских ручьях видимо-невидимо. В великом же Иордане всё по другому. Вода здесь нежная и благоприятная. Через минуту плаванья на спине я почувствовал, что спина моя разогнулась от стокилограммового спуда. Какой-то хряк, сидящий, видимо, на моих плечах не столь уж малое время, спрыгнул и убежал, испуганный ослепительностью обжигающей воды. Я, братцы, почувствовал, такую лёгкость и прыть, что встал на камешке, как сокол, глянул азартно вокруг и орлиным острым взором подметил, что в сторонке от толпы киприотов плещутся мои по жизни присланные мне в подмогу капитан и боцман. Я поразмышлял – сыграть ли с ними в утопление потешное, ну подплыть там тихонечко и скользнуть юрко между ног. Ну там, с кем играешь, закричит, конечно от испуга - дельфинёнок, скользкий дельфинёнок промчался меж ног, а ты тут вскочишь неожиданно из воды и загогочешь: а вот и не дельфинёнок. И раз – снова в воду погрузишься, они за тобой нырнут в погоню, но ты ловко-преловко развернешься невидимо на 90 градусов и от них ускользнёшь. Такая вот игра. Её я и решил затеять с боцманом и капитаном. «А,- думаю, всё равно они меня в воде голого не узнают.» Ведь я до этого носил алую атласную рубашку и имел ненамоченный насурьменный вид. А теперь, думаю, выскочит из воды розовое тело, глаза – вразгонку, вид дурной, дурашливый, вокруг - толпотня купающихся, ну точно не признают. Подшучу, думаю. Так я и сделал. Подплыл я к боцману и стрелочкой нырнул прямо меж ног его. Набрал, конечно, воздуха побольше. Думаю, долго не буду вынырывать, нарочно, попугаю, как пушкинский подводный змей, скребущийся по лазам ходов таинственных, а потом вынырну вдали, по капитански осмотрюсь вокруг зорко и снова, яко пират неутомимый, поднырну за новой добычей, на этот раз уже за капитаном. Ну, нырнул я, скребусь между боцманскими ногами, а он меня, как Геркулес, своими могучими столбами зажал, крепко-накрепко. Я барахтаюсь, за камни ногтями цепляюсь, скребусь изо всех сил, а он зажал так, что ни взад, ни вперёд невозможно было проплыть и держит, гадает, кто это, пока я захлёбываюсь. Я уж стал ему плавки сдирать в агонии, так мне удушливо стало, тут только он разжал свои столбы, я вынырнул с выпученными глазами, а он хохочет прямо мне в лицо. И капитан рядышком стоит и строго смотрит на меня, как на юнгу. Я воздуха набрал и снова бултыхнулся в воды, пока они меня не узнали. Так мало ли что, шаленье случайное, мало ли в воде шалунов, а долго стоять на виду я не мог. Да и пропало у меня желание шутить с западными людьми. С ними точно как пошутишь, так воды нахлебаешься столько, что потом долго ещё будут откачивать на бережку. XI. Я вылезаю на сушу. «Ну вас, купальщики заморские», - бормотал я, ни жив, ни мертв выползая из иорданских вод. У нас в Гурзуфе всё по другому. Мы, ребятами еще гурзуфскими юными прыгали с пирса с разбегу и шутили мы добро и безобидно. У нас даже девчонки были шутницы. Мы забирались обычно на Дубравкину скалу, ну помните кинофильм про Дубравку, и плевались со скалы семечками вниз. Там действительно очень высоко, как в фильме, но не так круто. В фильме оператор так повернул камеру, так линзами крутанул, создавая даль, что думаешь – ничего себе, крутизна какая! А в жизни спокойненько так можно сидеть на этой скале, абсолютно свободной и не нужной ни одной киносъёмочной группе, и если тапочек вниз упал случайно, то спустишься спокойно по тропке¸ водичку ножкой потрогаешь, и даже если зябко лезть в эту воду, то веточкой подгребешь по воде, тапочек сам и приплывет. Так вот, девочки шутницы у нас, у ребят, кидали водонепроницаемые часики на дно. Наши же часики, хохотали, им, видите ли, смешно становилось, беспричинная смешина – признак дурачины, а нам приходилось нырять, да еще шарить там на дне глазами, жалко ведь часы. Ну и мы их всякие расчёски деревянные тоже закидывали в отместку подальше в гребни волн. Смешно так было уже нам. Девчонка стоит, на глазах слёзы, огромные-преогромные, а ты угораешь, за живот схватился, чуть не катаешься от приступа смеха. Но всё равно мы редко когда дело доводили до захлебательства. А тут, от боцманского зажима я натурально захлебнулся. Выполз я на травку, лежу, никому не нужный. О, думаю, судьба какая! Голову наклонил вниз, а вода сама собой изо рта вытекает. Я очухался всё же, спину мне припекло прегорячее солнце, и я нагрелся, словно древний бронтозавр, набирающий тепло в солнечной лёжке. Оголодал я тоже не хуже, чем бронтозавр. Голод у меня не диетический, не как у актрис, истощающих себя ради возвышенной внешности, а голод у меня неподдельный, такой жизненный, естественный. И я от такого голода иногда лежу на тропе, где он меня застанет и схватит, и думаю – доползу - не доползу до ближайшей продуктовой лавки? И я приподнялся и огляделся опытно выглядывая, что вокруг есть? И многое чего я увидел. Наши, с автобусов, уже бродили вокруг и чего-то срывали, плоды разнообразные. Побрёл и я, подгоняемый голодом, в соседскую рощу. Хороша оказалась роща. Я такой никогда не встречал. Корабельные стволы круто уходили в небо и распускали на изрядной высоте пышные веера. А с вееров этих вниз падали гроздья фиников, да таких крупных, величиной с сосновую шишку. А земля в этой роще была вся устлана опавшими финиками, они лежали ковром, как ёлочная хвоя в комнате под новогодней ёлкой. Я такое богатство поднял с земли и подъел немножко, выбираю не свежие красные, а уже подвяленные на солнце сахаристые финики. И сразу за придорожной рощицей этой начинались плантации апельсинов, бананов, лимонов. Я и туда сходил и отпробовал без спроса урожайных даров местного землячества коцебу. Крестьян было не видно, и я им остался в душе преизрядно благодарен за их патриотический труд во спасение голодающих путников. Бананы - это вообще были приготовлены и поданы как в ресторане, в роскошных целлофановых мешках. Не нужно было даже утруждаться срыванием плода, причиняющем боль дереву. Достаточно было подойти к мешку и выбрать из приготовленного плод, который глядел на тебя первым. Низкий поклон крестьянам землячества коцебу. Апельсины же были горьковаты, и я их не стал кушать. Дозревайте, солнышки оранжевые, до моего второго приезда. Ну, так вот. Я подозреваю, что путешественники, когда оказываются на земле, о которой трепещет даже в мыслях сердце человеческое, ведут себя на ней тихо, усмиренно, степенно, с воздыханиями внутренними, но при этом веселясь духом. Так же и я возвеселился, но весьма своеобразно и по-своему. Вы посмотрите, до чего же должно было трепетать моё ужасно трусливое сердчишко, когда я передвигался по грозной Земле, земле железных непререкаемых нравов, переступив все административные законы этой страны! От Иордана нас повезли далее в город Иерусалим. А я к тому времени уже походил на пугало огородное, потому что я так хитростно размышлял. Что теперь предпримет капитан? Конечно, он засёк меня еще в автобусе, а автобусов двадцать пять. Я, конечно, пересел из первоначального маленького автобуса, где оказалось сплошное начальство – капитан и боцман сам, в огромный и людный Икарус, один из двадцати четырех, и предполагал там затеряться, но алая рубаха не давала мне покоя. Допустим, капитан или боцман позвонят в полицию и дадут мои приметы. Начнут они разыскивать парня в алой рубахе. А я, скажем, уже не в алой, а в зелёной. Вот и не найдут. Скажем, медведь был бурый и вдруг стал белым. Любая полиция собьётся с толку при такой мешанине - алое, зелёное, синее. Мои попутные товарищи тем временем, а это вся корабельная толпа, пребывали в красоте созерцательности вод Иордана, я на Иордане бываю редко, всего раз в жизни, но тоже всегда стремлюсь предаться этому достойнейшему наслаждению. Однако на этот раз я не дремал, а всё рыскал по бережку, ища замены маскировочного окраса. И, наконец, в песке я нашёл то, что искал. Это была брошенная рвань, полуистлевшая футболка, пролежавшая под зноем и дождями не один, видимо, месяц, она была наполовину занесена земляной почвой. Я её выдернул, стряхнул червей и жучков, уже построивших дома и хижины в футболке, и я её простирал в чистейших водах реки, и стала она высыхать прямо на мне и приобретать выглаженный вид. Потом я выпросил у одной смешливой дамочки маникюрные ножницы и остриг свою азиатскую пиратскую бороду, сделав из неё революционную задорную испаньолку. У этой же дамы я выпросил белой пудры коробочку и крема, сославшись, что я страдаю от ожогов лица. И всё это я намазал на лице и шее обильно и присыпал пудрой. Глянув в зеркальце, я сам себя не узнал. Вышло просто здорово и очень хитроумно. В таком виде можно было смело продолжать путешествие. Ой, ля, ля! - сказал я сам себе и жизнь впервые за два дня показала мне детский язычок весенней радуги. Получилось символично: От Иордана на сердце преследуемого путника перекинулся мосточек радуги. Сердце моё запело, а тут и волна сытости впервые подошла и даже не было изжоги, а купание и вовсе омолодило все мои чувства до такой изумительной бодрости, какой я не испытывал уже несколько лет кряду. Мне сделалось так хорошо, что я с чувством вины подумал о двенадцати оставшихся на корабле узниках. Я тут веселюсь, прыгая от счастья по лужайкам чудеснейшего места на Земле, а они бродят печально, как мрачные тени по казематам и порыжевшим от ржавчины ходам корабля, и никак не могут найти пути к свободе. Нет, решил я в этот миг, я должен вернуться на корабль и выручить всю компанию узников. Да, я проберусь обратно, чего бы мне не стоило, и я выведу невольников с корабля, как Сталкер, как Данко с пылающим сердцем! Пусть я пропаду или попаду в лапы местной инквизиции, к тюремным монстрам, пусть меня сочтут за лазутчика, но я должен вывести двенадцать несчастных и показать им изумительный Израиль! Мною открытый таинственный Израиль, каким я его познал! И сказав себе так в минуту наивысшего духовного подъёма, я клятвенно обещал в сей же вечер вернуться на корабль и поделиться счастьем открытия со всеми остальными. И с этой минуты мысль моя стала упорно точить план быстрейшего проникновения обратно на корабль. Кто ищет, тому всегда фортит. Вскорости и мне чрезвычайно повезло. Случилось это уже в самом городе Иерусалиме, куда мы прибыли, у самого Гроба Господня. Наши автобусы прибыли на площадь этого лазурного города и мы пошли по улицам, мимо древних стен по Крестному пути самого Господа! С нами был католический пастор, такой, знаете, на вид добренький расплывшийся дядюшка, исполненный всяческого добра на лице. И пошли мы по Крестному пути самого Господа от самых древних каменных ворот, мимо пролегающих лавок торговцев. И вижу я такую картину. Подбегает к пастору мальчик, шоколадный почти что от загара, и лопочет, протягивая руку за подаянием. Пастор развёл руками и мальчик вдруг мгновенно преобразился и грозно стал топать ножками, требуя всё же отдать ему ожидаемое подаяние. И тогда пастор испугался за свою барсетку, а тут матрос с нашего же корабля говорит ему: -Отче, держи крепче документы и деньги! «Документы» - это слово ударило меня в самый лабиринт мысли, и я сделал открытие, что простейший ключ к возвращению на корабль должен находиться в слове «документы». Мы шли дальше по Крестному пути и старались держаться поближе друг к дружке среди базарной толчеи, в какую превратились все встречающиеся нам улицы. И вдруг одной женщины из наших же, из автобусных, стало плохо, она упала от неожиданного солнечного удара, а вокруг толпа людская так плотно нас прибрала, что мы оказались рядом - и почти что никого из наших. Я тут же и взял опеку над этой женщиной. Я её подхватил под мышки и оттащил в уголочек реденького на этой широте тенька, на какой-то каменный приступочек возле узорной древней стены. Она была так слаба от удара, что все вещи её мне же и пришлось взять в свои руки. Народ стал подходить и кто-то из толпы посоветовал дать ей воды. А у меня воды не было, и я бросился разыскивать водяную лавку. Найдя лавку с напитками, я понял, что денег не имею, и пришлось лезть в сумочку женщины. И вдруг вижу я - в кошельке, где деньги, лежит и бумажочка-выписка - пропуск на наш же корабль с печатью и записью на английском языке. План мой созрел в одну минуту. Я купил воды, вернулся к женщине и тут же помчался снова в аптеку за лекарствами против удара Солнца. А сам думаю, раз уже женщина оклемалась, то пусть и мне поможет - сделаю-ка я оттиск с её пропуска. Нашёл я в толчее базарной какой-то фотографический салон, и о хитрость, от отчаянья и бездомного состояния появившаяся! Заказал я в этом салоне своё цветное фото 3х4, а потом ещё придумал историю, что мне одна женщина с корабля попросила на память сделать документик, а сама прийти не смогла, и меня попросила, как быстроного. Клерк салона посмотрел на меня пристально, подозрительно и ухмыльнулся как-то нехорошо. Но я так отчаянно смотрел на него, что моя боевая шлея одолела его логическую въедливость. Он поморщился, будто делал очень мерзкое дело. Но копию пропуска на цветном ксероксе мне всё же шлёпнул, тем более, что я снабдил длань клерка какой-то бумажкой с цифрой «10» из кошелька доброй женщины. Заполучив нужное, я выскочил из этого салона. А остальное - дело техники. При помощи клея и ножниц, которые выпросил в туристической конторке уже на следующей какой-то улочке, я соорудил сам себе весьма удачный пропуск, где красовалась моя физия, правда с женским именем, и в пропуске было написано, что я матрос с корабля Светлана Бельчик, вот так-то. И я вернул вскоре все вещи женщине и вручил ей лекарства, которые купил по дороге в аптеке. И вечером же, по поддельному пропуску я вернулся на корабль. Вышел казус. Проходную порта я миновал благополучно. А вот дошлый студент, стоящий на трапе (но уже совсем другой, чем был при моём побеге туда, в обратную сторону), чего-то заподозрил и долго ещё разглядывал моё произведение, но чем закончилось - тревогой ли, ещё чем, не знаю. Я быстренько растворился в чреве корабля, но в свою каюту не пошёл до поры, а залез в старый грузовик во тьме трюма для стоянки авто, и там заснул на каком-то хлопчатобумажном тюке с ветошью, пока по кораблю шёл, видимо, шухер в поисках возвратившегося, однако напрасный….. XII. Последняя разъяснительная. Странный пассажир каюты № 6. Очень крупно, петровским державным шагом, перескакиваю уже в самый конец. Сразу оговорюсь, перескакиваю через множество событий своих приключений в Израиле ( виртуозность моя беганья с корабля да и вообще безвизового проникновения в любую страну Шенгенского соглашения, да и не только!, дошла до невероятной высоты, но это уже история для эпического полотна) , а это и провал в колодец, и засыпание на камнях, и неудавшаяся попытка проникнуть в Гефсиманский сад и посещение мною Русской миссии в Иерусалиме и еще множество событий. Но неуёмный читатель требует (а я имел неосторожность показать рукопись нескольким своим друзьям), так вот, читатель требует: «Ну ты, писателишко, ты давай, сворачивайся, ты нам обещал показать картину того, как ты довёл киприота, благороднейшего капитана, ведущего судно сквозь бурю и шторм, назло ветрам, как ты довёл этого человека до белого каления. А ты нам вместо этой сути чего только не порассказывал?! Так что сокращайся, иначе наше терпение выйдет вон, и ты останешься совсем один, наедине с собственным, как мы поняли, совершенно неистребимым терпением.» Тут я горько сетую на то, что моё собственное терпение, братцы, тоже облакообразное, оно тоже может пролиться проливным ливнем, и когда оно выпадет, на небе проявится такая ясность, такая синева вдруг обольёт аквамариновой акварелью чашу над нами, что вы забоитесь ударов метеоритов, подумаете, что всё, - атмосфера иссякла, настала безвоздушность и вас сейчас начнет молотить по головам прорвашаяся стая космических камней. Нет уж, братцы, бегите вы лучше в укрытие, под моё облако. Потерпите немного в томленьях любопытственности. Зато и ума наберетесь. Так вот перескакиваю. Я, конечно, вернулся на корабль. Не плутать же мне вечно по Израилю? Страна эта добротная, крепкая, полна банановых рощ, финики там растут с кулак, сам даже не ожидал, что такие бывают. Но тем не менее полиция есть полиция, чужбина остается чужбиной, а я, русский беглец, сколько бы ни плутал по дорогим мне тропам паломника, но всё же приплутал обратно на корабль. Воссел я в кресло и на последний шейкель заказал в баре стакан минералки, потому что организм мой к тому времени сильно обезводился. И тут выяснилось, что в каюте № 6 завёлся странный пассажир. Мы ему постучали сперва, как только узнали, в дверь легонечко. Мы -это я, Анибалл и Пашка, прислушались - глухо. За дверью было абсолютно глухо. Мы погромче постучались, послушали - таинственно там чего-то ворохнулось. А по нашим наблюдениям из дверей этих несколько дней, а команду порасспрашивали - и месяцев и даже годов…. никогда и никто не выходил. И даже сам капитан не знал, кто там живёт. Но мы ребята настойчивые, взломали мы эту дверь, а куда денешься?, вдруг там труп тлеет, в саване укутанный? И видим - сидит за столом белый-пребелый человек, неподвижен, и к нам не оборачивается лицом. Мы так и застыли. Казалось, что он никогда не выходил на белый свет и даже не знал, что такое солнышко. Был он весь белый, ещё раз повторяюсь. Ну, поворотили его к себе личиком, почти что прозрачным, разговорились о жизни. Оказалось - тоже наш человек, из туристов, исследователь. Он просто поймал в океане морскую звезду, стал изучать её в микроскоп и так увлёкся ходом исследования, что забыл о земном, затаясь, как уголовник за углом, ожидая, пока тайна проскочит, а он её тюк по башке, накинет исследовательской петлёй и утащит, словно ковбой мустанга, укрощающий жеребца. Звали исследователя Коля. Мы его сразу же накормили супом и водичкой, сразу голодного кормить много нельзя! Коля немного очухался, оказался вот такой вот компанейский парень. Он никогда не видел живого бразильца и сразу же подарил ему самое дорогое, что имел, - красавицу, сокровище сердца своего, засушенную морскую звезду, на которую он глядел некоторое время кряду, сам не помнил сколько. Анибалл прозвал его «мистер Кален», потому что мы его сразу же охлопали по плечу, чтобы очнулся, и видя его добрейшую улыбку, тут же и прозвали - Колян, белый Колян. Такую необычайную находку, как запертый пассажир-исследователь пучин морских, мы тут же решили обнародовать и показать его капитану. Но Коля был так слаб, что двигать его с места было опасно. И пошли мы тогда сами за капитаном. Капитан не знал точно дорогу, кают много, но мы его довели. Вот и получилось, что мы с Анибаллом.. довели капитана до «белого Кален».., как говорил, коверкая русский, мой друг,… и я… стал рядом, потому что стали фотографироваться на память, ради такого чуда. Вот и всё! А вы всё спрашивали - как, как довели? Вот так по простому и довели. Конец.Медаль
Тэги: Россия ,
0 голосов | Комментарии Оставить комментарий
Irma аватар
Irma (Пнд, 03.03.2008 - 22:13)
:D :D :D
Певчий аватар
Певчий (Втр, 04.03.2008 - 20:56)
Извините, я еще не разобрался, где и что указывать. Подумал, сам я из России, а плыл на кипрском корабле. На Кипре я отдыхал с семьей в тот год 45 дней в местечке близ Айя-Напа - Коннос Бей. Корабль вышел из Лимассола Ходил я в тот год с огромной смоляной бородой и избегал прятаться от солнца - у меня была фиксидея обгореть до состояния негра. Такой вид, мне кажется, таможенницу привел в ужас, но сам я себя в зеркало не видел.
Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
X
Укажите Ваше имя на сайте TourBlogger.ru
Укажите пароль, соответствующий вашему имени пользователя.
Загрузка...